Их подсудимым был не царь-батюшка, а старая фашистская гвардия или старая, но скорее крупная буржуазия, и куда реже – та, мелкая, которая была здесь повсюду и которую ветер однажды должен был все-таки наконец стереть с лица земли, как обещала одна до слез грустная песенка на детский мотив. Ну пусть стирает. Все-все: университетских баронов, которые выпускают книги своих студентов под собственными именами, синьор в украшениях, собирающихся на мессу, жесткие воротнички министерств, где никому дела нет до того, кто годами все ждет и ждет решения, теребя снятую кепку у порога, пусть унесет куда подальше нищий юг без света и воды, и заодно жестяные коробки печенья Бертолини с яркими картинками, куличи Баттистеро и Мотта, пузырьки просекко в баре. И пусть стирает в пыль башмаки Кларк[129], чертовы замочки на лифаках, прозрачные трусы с рюшками, через которые просвечивает темная звезда… Как же это красиво, господи, но Валу, хоть ни фетишизма, ни привязанности к вещам в нем не было ни на йоту, почему-то, если уж зашла речь, нравились просто хлопковые, а насчет лифаков, то, конечно же, лучше – без, как учили феминистки, да и вообще он был равнодушен к соусам, ведь спартанца интересует суть. Пусть же этот ветер сотрет все навороченное и поверхностное с морщинистого лица земли, которое не будет больше обременено меланхолией, ибо и это есть весьма буржуазный сантимент, который все ж так дорог ему, ах, как дорог. Но в остальном никакой нежности у Вала к осужденным не было, даже если и не все они были бандой преступников и убийц, а с их судьями его как раз связывало то, что уже со стороны можно было назвать юностью, так как в общем-то она уже прошла. Ушли и некоторые из тех, с кем он ее прожил. Кого-то прикончили фаши, кого-то – полиция, кто-то просто сторчался, кого-то выследили и посадили, кто-то скрывался, изменив имя и облик, и Вал по ковбойской, партизанской, революционной дружбе иногда соглашался тайно передать письмо какой-нибудь их любимой. Приходилось врать их матерям в Риме, Турине, Болонье, Милане, Палермо и всюду, где его носило и где он успел, по своему обыкновению, обзавестись друзьями-приятелями. Зря все-таки он не пошел учиться в театральный. Шутки или дела ради, увлекаясь, он мог превратиться в кого угодно. Вроде был прост, резал сплеча, но в другой раз выходило, что наблюдателен и незаметен, как хищник из семейства кошачьих. И рот на замке. Ключ в кармане, карман – под брюхом у волка в капкане. Ценный элемент в подпольной борьбе, если б вот только чувство иерархии его совсем не обделило: ЛСД и обкуры, таинственные исчезновения, насмешливость, как будто его словечки наждачной бумагой потерли, патлы до плеч и сквозняк – что угодно снесет. К тому ж – Фома Неверующий. Хотя вот в дружбу, опробовав ее собой и на себе, он пока верил. Деятельно, разумеется: белить и красить квартиры, которые снимали иногда под выдуманными именами его все более взрослеющие друзья, цепляться к электричеству, подсасываться к воде, чтоб восстановить жизнь в заброшенных домах, быть за связного. Как-то раз, вторя сценографии любимых детективов, в одном из пристанищ он смастерил книжный шкаф. При правильных действиях фокусника за ним неожиданно открывалась обширная клеть: может, и правда тайники, в которых спасались после сорок третьего евреи, коммунисты и партизаны, могли снова пригодиться?
Верил Вал и в лучшее будущее. Во всяком случае, еще два года назад, когда даже многопудовые скептики были согласны, что оно настанет уже лет через десять, а оптимистам вроде него казалось, что это дело нескольких месяцев.
Для будущего не скупились. В пекло, где оно спешно плавилось, можно было бросить и собственную жизнь. Ведь даже если не принимать решения, что сама по себе она не является самоцелью, все равно ее рано или поздно отобрали бы враги, которые взрывали прохожих и пассажиров и тайно нагнаивали военные перевороты, вроде тех, что победил в Греции. Кто же ответит за / на выставленные на площадях для последнего прощания фанерные гробы? И уже в ответ на стрельбу полицейских по демонстрантам поднимались Флоберы. Всего лишь игрушка, пукалка-пугалка, а вот наполняла уверенностью, особенно при мысли о потенциальном скоротечном бое: засадить шариком куда подальше, чтоб потом проктолог выковыривал! Но ведь и в самом деле, бабья была это штуковина, даже покалечить толком Флобер не мог, ведь полицейские были в касках и при прочих своих прибамбасах, а они как есть, почти голышом, так что кто-то так и остался при гаечных ключах, а у кого-то получилось раздобыть револьверы. Однако Беретта М34 – сувенир, напоминавший Валу о деде, как оберег, всегда грелся у его тела, пока не показываясь на люди.
