Аппендикс полностью

А про эти старые винтовки-пулеметы на чердаке, если не считать соседа по квартире, от чрезмерной занятости собой малого довольно рассеянного, знало лишь человек пять. Хранились они, как он понимал, только в виде противовеса, на самый черный день, который вообще-то мог настать хоть завтра: слухи о новом готовящемся путче чернорубашечных сил держали начеку, и не сегодня завтра могла грянуть уже не просто битва, а настоящая гражданская война. От него сумка должна была быть переправлена в другое, более надежное место, но ни один из двух товарищей за кошелкой что-то не наведывался. Потому, когда знавший их обоих Изжога оставил ему в условленном месте записку о встрече, он явился с надеждой, что неудобному кладу найдется наконец новое укрытие. Однако Изжога не подвел разговор к правильным рельсам, и Вал смолчал, боясь ляпнуть лишнее. В пиццерии они просто поболтали, но уже через полчаса после расставания, когда он заметил Изжогу у входа в гараж многоквартирного дома, его вера в дружбу пошла кракелюрами, как сказал бы один его знакомый, большой профессионал в своем деле.

Теперь приятель почему-то не хотел, чтобы Вал, с которым они только что шутливо пикировались, остановился продолжить начатый разговор, и весь его задор испарился. Однако Вала же не зря прозвали Шальным, принятые правила, весь этот фальшивый, буржуазный bon ton – никак его не касались. Еще с другого тротуара он замахал руками, а голос у него был громкий: «Эй, товарищ, что так рано свалил? Хочешь самокрутку?» «Потом, все потом, Шальной, – послал ему короткий ответ руками и плечами приятель, – не до того мне сейчас, и ведь отлично знаешь, что мы против любой наркоты, этого пособничества хозяев. Черт бы побрал, товарищ, тебя и всю вашу римскую левую шушеру болтунов, самохвалов, лентяев и фанфаронов! – сообщали они заодно. – Ну когда ты остепенишься? Ведь никогда, так подвинься же с дороги, где идут работы ради лучшего будущего страны и мира».

«Остепениться? Ты прав, никогда в жизни, – ответил Вал всей своей походкой и яркими, смешливыми глазами. – Это ведь и значило бы превратиться в буржуев или их скучных рабов. С этой вашей дисциплиной и ханжеством канать под клерков».

Ведь Вал не остепенился даже после отсидки. Она лишь научила его не мозолить собой глаза. О тюрьме он на всякий случай молчал, но вовсе не от стыда. Ведь не за кражу же в самом деле, как объявил тогда скучающий судья, повязали их, а за очередную театрализованную агитку, за пылкие, призывающие к восстанию Юга против ветхих институций и мафии речи, за лохмы и лица пока даже толком не падших ангелов. Хотя, что скрывать, кто из колесящих тогда по дорогам бородатых и длинноволосых парней без гроша в кармане хоть раз не задумался о том, что коль бензин кончился, не хило было бы им пополниться от донорских баков полицейских, карабинеров или каких-нибудь Феррари, ожидающих возвращения своих хозяев из ресторана или отеля люкс.

– Так пустишь? – повторил он вопрос сторожу, а тот уже поднимался, позевывая, с плетеного стула. У него была почти материнская слабость к младшему брату Луке, непонятно куда запропавшему, но лучше даже и не думать куда, главное, что жив, и этот приятель, что стучался, может, опять принес от него весть.

Бывает порой с итальянскими мальчишками, даже и с теми, которых недавно убаюкивали Интернационалом, такое, что, набрав в карманы коротких штанишек пучков травы да камушков, вдруг создадут они ни с того ни с сего на стене какого-нибудь обшарпанного дома лик Богородицы. Вот и с Валом это ненароком приключилось однажды, но, потеребив в удивлении шевелюру, погасив окурок носком башмака, отец порешил откладываемые деньги отдать в будущем все же за научный, а не за художественный лицей, где было, на его взгляд, мало конкретики и невпроворот детей лавочников, просто-напросто не смысливших ни шиша в геометрии и алгебре и лишь потому заслуживших семейную славу futuri artisti.

Лицей не лицей, у Вала был ветер в голове, больно легко ему все давалось, и уж слишком страстно, до исступления он был влюблен. Имя у его избранницы было красивое, хотя сама она была неохватной и в то же время почти невидимой, неуловимой особой, ставшей для него и сущностью, и сутью. Либерта – вот эту девчонку он ни на кого бы не променял. Была его пассия требовательной, но не мешала следовать жесткому кодексу небольших правил, которые сводились к самому простому и в то же время трудному, что выполнить даже иным мудрецам бывает не под силу: ну просто не делать своему близкому ничего такого, что и самому неприятно. Потому Вал, например, никогда не опаздывал. Но так как у него был ветер в голове и он судил других по себе, собственная гибкость и представления о чести вводили его, как правило, в заблуждение.