Я задремал и проснулся от перезвона колоколов где-то неподалеку и солнечных лучей, падающих сквозь высокое окно. Я сел и обнаружил, что нахожусь в каком-то помещении вроде кельи, с очень простыми побеленными стенами и простым черным распятием над моей простой деревянной кроватью. Но по безупречной чистоте всего окружающего я заключил, что это не может быть тюрьма. Мои раны тоже были чистыми, перевязанными свежим льном. А через пару минут дверь открылась, чтобы впустить двух длиннолицых, одетых в черное господ и невысокую косоглазую женщину с кудрявыми каштановыми волосами, выбивающимися из-под белого чепца. Женщина несла поднос, на котором стояла курящаяся паром миска, какие-то травы, несколько склянок с жидкостями и кружка. Когда вошедшие увидели, что я очнулся, они склонили друг к другу головы и зашептались, очень тихо.
– Доброе утро! – сказал я. Во мне пробудилась радость жизни, несмотря на боль, которую я ощущал, открывая рот. – Боюсь, я не знаю, где нахожусь.
– Вы находитесь в Студиум генерале Перуджи, – сказал тот, что повыше.
– В университете, – уточнил другой.
– В университете? – (Они кивнули.) – Я лежу здесь уже много дней, – продолжил я. – А вы наверняка спасли мою жизнь.
– Много дней? – переспросил высокий. – Нет-нет. Вы приехали вчера. А что до того, нуждалась ли ваша жизнь в спасении…
– Вы молоды и здоровы, – сказал второй. – И о вас хорошо заботились, прямо с момента вашего… вашего злоключения.
– Правда? Но там же были только я и Проктор.
Оба одновременно закатили глаза, словно парочка воронов, наклевавшихся потрохов мертвого ягненка. Один ловко размотал повязку с моей головы, понюхал рану и нанес на нее немного черной жидкости. Она дурно пахла, и у меня зубы заломило от боли. Второй в это время изучал мою ногу.
– Я смогу ходить? – спросил я сквозь стиснутые, стучащие зубы.
– Что? Конечно сможете. Лезвие прошло сквозь vastus medialis[22]. Очень аккуратно, никакого разрыва тканей. Очень острый клинок, очевидно, и он не занес в рану фрагментов одежды. Можете сказать спасибо, что на вас были шелковые штаны: длинные волокна, никаких мелких ниток, дающих нагноение.
– Что нас беспокоит, так это ваша голова, – сказал невысокий. – Сначала было похоже, будто нечто проникло в черепную коробку. Но оказалось, хотя кость вдавлена, разлома нет.
– Как вы определили? – спросил я.
– Была оголена приличная часть черепа, – живо отозвался человек.
Таким тоном говорят: «Какая прекрасная погода для кальчо». Моя рука метнулась к виску, но доктор вовремя перехватил мое запястье:
– Еще рано. У вас там несколько швов. Но никто об этом даже не узнает. Вам очень, очень повезло.
– Вы так настойчиво меня убеждаете, – усомнился я. – Однако, синьоры и синьора, позвольте признаться, что я не чувствую себя особенно везучим.
– Помилуйте! – возразил высокий. – Паломники, которые встречаются с бандитами с горы Субазио, обычно не выживают. Если бы не ваш спутник…
Бандиты?
– О, мой спутник! – воскликнул я. – Где же он? Вы заботитесь о нем? Ему нужна особая диета.
– Что? – вдруг негодующе вмешалась женщина, готовящая полосы чистой ткани для перевязки. – Диета?
– Чтобы бороться с его… чтобы устранить…
Но то, что сейчас делали с моей головой, вызвало у меня волну тошноты. Я откинулся обратно на подушку, не мешая им заканчивать свою работу и желая изо всех сил, чтобы она закончилась как можно скорее.
– Диета! – раздраженно пробормотала женщина.
Она почему-то напомнила мне Каренцу – и то, как Каренца бы над этим насмехалась.
– Вы могли бы подвигать ногой? – спросил высокий.
Я попробовал, чрезвычайно медленно, и обнаружил, что, если не считать боли где-то в глубине и некоторой скованности, мне это удается довольно легко.
– Отлично. Теперь – хм. По вашему выговору я предполагаю, что вы из Флоренции. Я бы не думал о поездке домой по меньшей мере еще неделю, и это только если вы продолжите так же хорошо поправляться.
– Я флорентиец, но живу в Риме.
– Не повезло: попали в засаду в Умбрии, когда Святой город, по слухам, куда более опасен.
– Типично для моей фортуны, – ответил я и попытался усмехнуться, но это не совсем удалось. – Я бы хотел вернуться во Флоренцию. Но не думаю, что когда-нибудь это случится.
– Вы, должно быть, занимаетесь важной работой, если она не дает вам вернуться домой, – заметил невысокий. – По вашей одежде мы, то есть донна Елена, решили, что вы важная персона.
Он оглянулся на женщину, но та лишь рассеянно улыбнулась.
– Важная персона? На самом деле не особенно, – промямлил я. – Совсем нет.
– Вы лечите не кого иного, как личного диететика его высокопреосвященства кардинала Федерико Гонзаги, – произнес знакомый голос.
В дверях показался Проктор. Он подошел к кровати своей странной раскачивающейся походкой с полусогнутыми коленями, наклонился, осмотрел мою голову.
– Что вы думаете, доктор? – спросил высокий.
– Очень хорошо. Швы свободные, именно как нужно. Если бы вы их затянули, как хотели…
– Безусловно, – поддакнул тот.
