Я не представлял, станет ли он когда-нибудь снова учить медицине. Иногда казалось, что он обладает знаниями и умениями самого Аверроэса[23], а временами его плечи поникали, и я видел, что он пристально смотрит в угол комнаты или под кровать. Но ему никогда больше не придется скитаться и нищенствовать – и он вернулся домой. Мои доктора предостерегали меня против усмотрения какой-либо системы в делах Господних, но я, как ни пытался, не мог игнорировать тот факт, что Проктор снова обрел дом, а я потерял свой навсегда. Как бы там ни было, мы оба изменились. Было бы слишком просто сказать, что нищий возвысился, а гордец познал унижение, но я полагаю, это правда – на поверхности. Я уезжал из Перуджи почти без денег, с мечом, кинжалом, однако на дорогу до Рима мне хватало. Я даже одет был в свое старое тряпье, которое давным-давно отдал Проктору, потому что добрые доктора Студиума разрезали мою затвердевшую от крови одежду и сожгли. И я уезжал один, совершенно один, в то время как бывший нищий оставался в объятиях любящих друзей.
Я ехал по скользкой улице и думал о том, как чуть не убил его своими зельями, о человеке, которого я на самом деле убил, о лжи священнику и о других грехах, которые успел совершить за свою короткую жизнь. Порыв ветра облепил складки капюшона, уже промокшего, вокруг моей шеи, и я поежился. Проктор тоже опустил голову, но легко, смиренно. И вдруг я понял.
– Аполлонио, – сказал я, – Пресвятая Дева все это время вела меня.
– В Перуджу? – спросил он, смаргивая туман с ресниц.
– Конечно в Перуджу. Но я имел в виду, Она привела меня в Ассизи, чтобы дать урок. Я-то думал, Она собирается отдать мне Тессину, но это была лишь глупость и самонадеянность.
– Это было, пожалуй, чересчур оптимистично, – согласился Проктор. – Господь и Богоматерь преподали уроки и мне. О, много, много уроков. А чему научился ты, хм?
– Я думал, что ты сумасшедший, прости Господи. Но Мадонна в итоге спасла меня от моего собственного идиотизма. И Тессину тоже – ее надо было спасти от меня, того человека, каким я был, тебе не кажется? Это был розыгрыш, еще один розыгрыш. И я полностью заслужил все это.
– Влияние любви на гуморы и, следовательно, на мозг, в общем, разрушительно, – сказал Проктор. – Любви и горя. Я проводил собственные эксперименты. – Он поглядел на меня снизу вверх, но я не мог прочитать на его прочерченном струями дождя лице ничего, что могло бы дать понять, серьезен он или нет. – Но должен сказать честно, я нашел твою страсть… достойной восхищения. Хотя и боялся ее итога.
– Ты был прав, что боялся.
– Почему же – ты спасся.
– Мы оба спаслись, и Тессина, и я. За что я благодарю Святую Деву. Но, друг мой, я не понимаю, как вообще мог верить, что мир просто отдаст мне мою Тессину.
– Боюсь, я, скорее, надеялся, что твои мечты осуществятся, – сказал Проктор тихо, так тихо, что его голос почти утонул в перестуке подков и капель. – В своей жизни я обнаружил, что сумасшедшие часто, очень часто полны надежды. Отчаяние обычно все же настигает их, но надежды безумца могут сиять, как солнце.
Мы добрались до ворот. Перед нами дорога спускалась в мокрый, оловянно-серый ландшафт, через который башнеподобные слои тумана строем неслись к югу. С мучительным усилием я слез с лошади и обнял Проктора.
– Так, а сейчас я безумен, как думаешь? – спросил я его, радуясь, что дождь скрывает начавшие течь слезы.
– Если ты вышел за пределы надежды и отчаяния, тогда нет, ты не безумен.
– Отчаяния? Да, его нет. Но надежда… Бог заповедал нам надеяться, – сказал я, наполовину сам себе.
Проктор склонил голову, но я не мог понять, согласен он или нет.
– Мне будет не хватать нашей дружбы, – сообщил я ему. – А что касается Тессины и моей любви, то я вложу эту часть себя в руки Пресвятой Девы. Я вынесу их за пределы моего вмешательства. Я больше не буду чувствовать, не буду надеяться или страдать. Осторожность и безопасность лучше всего, Аполлонио.
– Тогда ты исцелился, мастер Нино. Увы, ты совершенно здоров. И да поможет тебе Бог.
Был конец ноября, и погода испортилась. Туман и морось тянулись на лиги и лиги, и мой замечательный Неаполитанец устало тащился по грязи, часто поднимавшейся ему выше бабок. Вокруг расстилался пейзаж из синевато-пурпурных холмов и распаханных, полузатопленных полей. В тот первый день, как раз когда солнце садилось, я приехал в один городок. Я не помню названия – Торджано? Дерута? – но там имелся трактир, а мне нужно было поспать. Я даже не помышлял об ужине, но меня, слишком измотанного, чтобы протестовать, впихнули в маленький зал, где пахло дымом от зеленого дубового полена, тлеющего в камине. Я был единственным постояльцем. Хозяин извинился: у них не было ничего готового, кроме полбы и хорошей рыбы, которую его сын поймал в тот день в реке. Он приберегал ее на ужин себе, но… Я заказал рыбу.
