Зарема, напротив, рвала всерьез. Она вынесла к мусорке отцовские вещи и отвезла кота тете.
Когда котофея сажали в переноску, он заученно подобрал лапы и не издал ни звука. Прищуренные глаза сквозь решетку излучали доверие хозяйке и судьбе.
— Настоящий мужик, — напутствовал я кота, — должен быть усатым и немногословным.
Пока Зарема навещала в последний раз тетю, я трудился над ужином. Когда хозяйка вернулась, ее ждала жареная картошка с луком, а также огуречный салат с грецкими орехами и фасолью. В категории бюджетных десертов выбор пал на грушевый сидр. Пиршество, считай, по общажным меркам.
Зарема заправила салат рисовым уксусом.
— С удовольствием открыла бы к столу бутылочку бордо шестьдесят второго года, но у меня таковой не залежалось.
За ужином последовал сеанс хакинга — так я это понимал. Зарема установила на мой телефон программу, скрывающую мои геоданные. Теперь я находился в десяти точках одновременно, включая Калининград и Владивосток. При этом никакого специального приложения с иконкой телефон не показывал. При навязчивых вопросах можно сослаться, что GPS шалит.
— Отечественный разработчик, — гордо отметила Зарема. — Любит страну и ненавидит государство
— А эта приложуха вообще легальна?
— Не запрещена.
Зарема добавила, что на всякий мне лучше включать режим инкогнито, когда захожу в поисковик.
Потея на полу в тесном спальнике, я еще раз пожалел. Ввязался так ввязался.
Ранним утром Зарема плеснула в лицо холодной воды.
— Просыпайся. К ночи уже под Владимиром будем.
Я моргал и силился сообразить, под каким это Владимиром мы будем к ночи.
В отместку за наглое вторжение в сон я на добрый час оккупировал ванну. Налил воду, напустил пену, задремал. На выходе меня встретила холодная яичница.
Зарема стояла у окна скрестив руки.
— По сути, с папой я только сейчас прощаюсь, — призналась она. — В последние годы мы разговаривали мало. Я снимала квартиру. Вкалывала на работе, изучала языки, ходила на вокал. Меня ужасала мысль закиснуть и перестать быть интересной для кого-то, кроме родни и старых подруг.
— Это произошло с папой? Он тоже перестал быть интересным для всех?
— Для него главная радость заключалась в том, чтобы под вечер залипнуть в сети с дружками юности. Обсуждать мировые события. Они даже квасили через видеосвязь. Привет, Питер, привет, Москва, привет, Челяба, рот-фронт, товарищи. А потом началась война, и кое-кто вышел из-за компьютера.
— Он поверил в русский мир и обрел новый смысл жизни?
Зарема посмотрела на меня так, точно я обвинил ее в работе на Кремль.
— Наоборот. 24 февраля он выбежал на площадь с плакатом, где призывал к революции. Когда полицейские отбирали плакат, папа кричал, что каждого пособника режима расстреляют.
— Ого!
— Более того, он ударил одного из полицаев. И не случайно попал, отмахиваясь, а врезал прямо в грудь, акцентированно.
— И что? Уголовка?
Зарема повернулась к окну и заговорила вполголоса:
— Без вариантов. Расходы на адвоката, бесполезная попытка переквалифицировать на самооборону, затягивание дела. Колонии папашка отведать не успел: умер в СИЗО от инфаркта. Удрал от правосудия на тот свет.
Из-за хлипкого фасада, вылепленного из сарказма, во весь рост выглядывала драма.
И все же Зарема не производила впечатление надломленной. Будь она надломленной, мне захотелось бы ее утешить, а я боялся приблизиться на лишний сантиметр. Прядь черных волос, заколотых крабом, падала на холодно-белую шею. Облегающая блузка оливкового цвета сужалась в талии и подчеркивала безупречную осанку.
— Кстати, папашка оставил мне наследство.
Зарема извлекла из буфета бутылку коньяка «Курвуазье Наполеон» в подарочной, хоть и помятой слегка упаковке.
— Большой фанат Робеспьера, мой чудный старик тем не менее держал дома императорский коньяк. Мечтал открыть, когда компания друганов со всей России в едином порыве нагрянет к нему в гости.
— То есть никогда?
— Именно. Такая бутылка сейчас редкость в России, так что мы возьмем ее с собой. Если что, продадим. К тому же фамильных драгоценностей у меня все равно нет.
Я представил, что мы заблудимся в карельских лесах. Последняя банка фасоли будет съедена с последней порцией гречки, сваренной на последнем баллоне газа. Мы выбьемся из сил и сядем помирать на ковре из сосновых иголок. А финальные часы нашей жизни украсит французский коньяк.
Сам-то я кинул в рюкзак бутылку водки. Не из торгово-обменных соображений, а с тем, чтобы запивать потрясения. Если они, конечно, суждены.
Согласно плану Заремы, нам предстояло добраться на пригородном автобусе до трассы, ведущей в Москву, и там ловить попутки.
Совместная дорога, получалось, делала нас попутчиками. Мне больше импонировало слово «спутник». «Моя спутница» — это звучало солидно, хоть и двусмысленно, и накладывало обязательства.
Мы выдвинулись. До пригородного автобуса нас вез другой автобус.