— Э-э, спокойно, — осадил его Саня, сбрасывая с плеч костлявые пальцы градоначальника. — Еще не известно какой Артюхин останется в двадцатом. Может, вас завтра грохнут. Вернее этого. У вас тут террористы самодельные бомбы пекут, как пирожки, а вы не в курсах. Я вот в одной избушке побывал, там этих бомб дофига и больше. В каком году революция-то?
— В пятом… — ответил Артюхин задумчиво.
— Не… Теперь восьмой. Следующая
— В семнадцатом…
— Ну, да… Там царя снесли и власть рабочих и крестьян установили, — наморщив лоб выдал все, что знал из истории Санек.
— Невероятно… — опускаясь на скамейку, и как-то сразу обмякнув, изрек Артюхин, — невероятно, как мы могли допустить все это… — повторил, бледнея, но не исчез. И это воодушевило, пристально наблюдавшего за ним Санька. Действует, значит, порошок. Но вот, как и на что, пока не ясно. — Так надо же меня предупредить! — опомнившись, воскликнул дед. — К себе мне не попасть. Я, однозначно, не велел пускать всякую шваль. Нужно сообщить анонимным письмом в канцелярию градоначальника. Мне и сообщить. Когда готовят покушение? Хотя постойте… никаких покушений на меня не было…
— Не доложили… А то что тогда не было не значит что теперь не будет. Решайте сами, Петр Михайлович. Я знаю, где можно накрыть их лабораторию. И в лицо знаю некоторых, — добавил злорадно, конечно, держа в уме резидента. Только вот деда с мальчиком он не хотел путать в эту историю. Ну, да ладно, как-нибудь устроится. Можно предупредить, что те ни при чем. Саньку не хотелось думать о неприятном и чужом. Со своим бы разобраться. — Так напишите, Петр Михайлович, а я занесу куда надо, пока меня везде пускают, — предложил он Артюхину. Тот согласно закивал. И тут же сдвинул брови, наклонился, что-то сосредоточенно царапая на земле прутиком.
— Как же вы теперь? Где?
— По — прежнему на кладбище, — ответил скороговоркой, продолжая скрести серую пыль.
— А я теперь все вижу, слышу, пробую, щупаю, но в зеркалах не отражаюсь, чисто вампир. Вот вы меня видите, а больше никто. Может мне в вашу ванну окунуться. Покажете место?
— Попробуйте, Александр. Но сначала зайдем в писчебумажный. А после я вам все покажу.
Возможно, раньше Санек и послушался деда, но теперь настоял на своем и они отправились на кладбище прежде, чем настрочить анонимку в полицейское управление или куда там собирался отсылать ее Артюхин.
По Смоленскому лютеранском плутали долго, но никакой могилы Берёзкина не обнаружили. Да и откуда тут взяться какому-то Берёзкину среди Грейков и Мюзеров. Санек снова заподозрил деда в обмане. Но тот клялся, что был саркофаг и Берёзкин был. Да, видно, пока еще не помер и ванну ту искать нужно в привычном Питере.
Артюхин рыскал между крестов и склепов, высматривая возможные ориентиры для двадцать первого века, но кто ж знает, что станет с могилами, деревьями и дорожками через сотню лет.
Редкие скорбные посетители шарахались от полуголого всклоченного деда, с горящими, как у ночного зверя глазами. Изумрудный китель, привидением плывший за его спиной, мерно помахивал рукавами. Заметив это, дородная вдова под черной вуалью, так некстати оказавшаяся на пути, отъехала в долгий обморок. Но увлеченным следопытам было не до нее.
— Думаю, Александр, искать нужно в левой части и до самого конца. Так не ошибетесь. Саркофаг на постаменте. Издалека видно. — И тут градоначальника осенило. — Как же я мог забыть. Там, напротив склеп. А на нем белой краской: «Здесь пил Даня!» Точно. Не ошибетесь.
— Пил? Может, был?
— Нет-нет. Я точно помню. Склеп металлически, ржавый до дыр. Но вместительный. Иногда там собираются странные люди и пьют за какого-то Даню.
— Понятно.
— А раз понятно, давайте уже поскорее на выход и в лавку за бумагой.
Хрупкая, изящная, кружевная, она спешила навстречу по центральной аллее, совершенно бесстрашно. Казалось, женщина искала именно Артюхина. Этого уродливого деда в странных обносках нездешней моды. Бледноногого, тощего, косматого. А он, завидев даму издали, вдруг приосанился, сдернул с Санька китель. На ходу застегиваясь на все пуговицы, вытянулся стрелой, будто на параде.
— Петр Михайлович! — Дама протянула ему навстречу обе руки в кружевных перчатках. На запястье покачивался бисерный кисет, внутри него, растягивая ткань в разные стороны, шевелилось что-то живое. — Как же я рада! Не забудьте. Сегодня в полночь. — Голос обволакивал бархатной паутиной. Она пожала протянутые ей навстречу пальцы Артюхина, а тот, вывернув в поклоне шею, все же успел поцеловать ускользающую ручку.
— Всенепременнейше, сударыня. Ждите! — заверил дед, по-офицерски браво щелкнув голыми пятками, и устремился к выходу.
Что-то в облике дамы настораживало и даже пугало. Проходя мимо Санька, она на мгновенье вскинула голову и, приподняв с лица вуалетку, растянула серые губы в жутковатой усмешке. Из черного провала глазницы показалась горбатая муха и, словно слеза побежала по щеке. Саня зажмурился. Сколько так простоял, холодный и недвижимый, как могильный крест, не помнил. Но голос Артюхина, уже настойчиво пробивался к сознанию и, наконец, пробился:
