Три жертвы церемониального обрезания уже мертвы, остальные в тяжелом или очень тяжелом состоянии.
— Она сделала им инфибуляцию, — шепчет доктор, раздвигая ноги одной из девочек. — Садистка и убийца!
— Что это? — спрашивает Малика, не вникавшая в эту тему с привычной для нее дотошностью.
— Это наиболее сложный и отвратительный обычай обрезания, называемый фараонским. Вырезается буквально все, что отвечает за удовольствие, а потом две стороны сшиваются, чтобы осталось небольшое выходное отверстие для мочи и менструальной крови, часто маленькое, как головка зажигалки. Делая все это в антисанитарных условиях, она обрекает половину девочек на смерть. Забираем отсюда этих бедняжек. Когда совсем стемнеет, на нас могут напасть приверженцы таких церемоний или дикие звери.
Жоржетта, у которой уже началось заражение, найдена в бессознательном состоянии и мечется в жару. После очередной дезинфекции гнойной раны девочке снова накладывают швы: теперь уже нет другого выхода. Малика, ассистирующая при вынужденной процедуре, видит, как страшно искалечены половые органы этой будущей женщины и матери. Она уже не удивляется большим международным медицинским акциям противников обрезания и понимает жалобы самих пострадавших. Для этой девочки все, что будет связано с сексом, обернется только болью и адом.
— Ваша дочь умирает в госпитале в Нсякре, — говорит Малика, наконец дозвонившись к отцу Жоржетты.
— Как это? Кто вы, откуда у вас номер моего домашнего телефона?! Вы шантажируете меня! — Напуганный мужчина повышает голос.
— Ты, образованный дегенерат! Ублюдок! — Женщина уже не владеет собой. — У меня племянница такого же возраста, как твоя дочь, и я в жизни не позволила бы ее так изуродовать!
Отец и мать пострадавшей прилетают правительственным вертолетом, который приземляется в центре деревни, и для жителей это становится настоящей сенсацией.
— Мы забираем дочку в город, — говорит стройный чернокожий мужчина с безупречным оксфордским произношением. Он убирает всех с дороги, относясь к окружающим его врачам, миссионерам и Малике с Марысей как к надоедливым выскочкам.
— Вы сделаете это, только если доктор разрешит! — Ливийка упрямо вздергивает подбородок и перегораживает ему дорогу.
— Отойди! — Мать Жоржетты, статная ганка с гордо поднятой головой, машет перед лицом Малики руками с разрисованными ногтями, как будто отгоняет назойливую муху.
— Я сейчас эти твои ногти в дерьмо всажу! — кричит невысокая арабка и подскакивает к расфуфыренной африканке.
— Позвольте. — Мужчина из консульского отдела ливийского посольства осторожно отодвигает коллегу и становится перед матерью, предъявляя свое удостоверение: он — глава ганского отдела Организации прав человека, Квафи, внук Кваме Нкрумаха[27].
Это производит эффект взорвавшейся бомбы. Родители искалеченной девочки буквально на глазах съеживаются, делаясь маленькими и незаметными.
Прошло два месяца с момента страшных событий в провинции. Марыся, каждый день отправляясь в школу, надеется увидеть любимую подругу. Наконец та звонит.
— Жоржетта, как приятно тебя слышать! Как хорошо, что ты отозвалась! Я так по тебе скучала! — радостно кричит в трубку Марыся. — Почему ты не брала трубку?
— Послушай, хватит уже звонить! — говорит африканка ледяным тоном, после чего Марыся, выпучив глаза, нервно сглатывает слюну. — Вы разрушили мое счастливое детство, карьеру моих родителей. Так чего ты еще хочешь? Отвали от меня, паршивая арабка!
— Но…
— Не перебивай меня, сейчас я говорю! Родители развелись, у мамы отобрали лицензию юриста, ей грозит тюремное заключение на пять лет за какое-то там соучастие. Отец потерял авторитет, и его работа в Министерстве висит на волоске. Бабушке, слава богу, ничего не сделали, так как нет ни доказательств, ни свидетелей. Мы вынуждены были выехать из нашей прекрасной виллы, так как ежедневно какие-нибудь воинствующие борцы за права человека бросали в окна яйцами и помидорами. Сейчас я вылетаю в Англию, буду там учиться и надеюсь, что никогда больше тебя не увижу. Ну что, ты довольна? Можешь радоваться вместе с твоей глупой теткой, которая любит во все вмешиваться и совать свой нос туда, куда не надо.
— Жоржетта, мы же спасли тебе жизнь, — шепчет Марыся, у которой от шока перехватило дыхание. — Пять девочек умерли, а ты осталась искалеченной на всю жизнь.
— Лучше бы я сдохла, как тот вонючий шакал, чем переживала сейчас такой позор моей семьи. На устах всех людей, в прессе… Еще вас показывают на наше несчастье!
— Что ты говоришь?! Ты должна быть благодарна, а не проклинать нас.
— Сейчас я — настоящая африканка, а ты грязная арабка! Ты никогда не сможешь меня понять.
Марыся маленькими ручками стискивает свой розовый мобильник и, потрясенная, умолкает. В таком состоянии ее застает бабушка.
— Внученька любимая, что случилось? — Она садится около Марыси и обнимает девочку за плечи. — Плохо себя чувствуешь?
— Да, я хочу лечь. — У девочки нет желания делиться своей болью с другими и открывать не в первый раз израненное сердце.
