Марыся со старой кухаркой-эритрейкой творят чудеса, чтобы прокормить почти пятьдесят человек. Девушка, рыская в зарешеченном складе, находит пятидесятикилограммовый мешок затхлой муки с личинками и ползающими червяками. Однако это ее не беспокоит. Лишенные сильных мужских рук, они вдвоем переносят сокровище на патио за кухней и решают привести муку в порядок, чтобы сделать ее съедобной. Женщины, кривясь, просевают муку через сито, ссыпают в металлические коробки из-под датских масляных пирожных и ставят в морозильник. Что не выбрали, истребится низкой температурой. Старая Кристина, которая помнит еще времена своего детства и молодости в охваченной войной Эритрее, твердит, что даже с червяками мука съедобна. Наверняка никому ничего от нее не будет. Для нее личинки – это очень ценная протеиновая добавка. Марыся же, слыша такие выводы, отряхивается с отвращением. Бараны зарезаны умеющими это делать мужчинами. В конце концов, каждый из них делал это хотя бы раз в жизни на Праздник жертвоприношения. Женщины приготовили мясо и поделили на маленькие порции. Нужно было их растянуть для обедов на неопределенное время. Из спасенной муки они выпекают хлеб и лепешки, которые подают на завтрак и ужин. Марыся не только приумножает еду, как Иисус в Кане Галилейской, но и еще старается, чтобы было вкусно. На четыре пачки макарон вбрасывает одну банку тунца, пару луковиц, две ложки томатного пюре и, конечно, немного чили. К этому каждый получает по кусочку хлеба, маленькому стакану разбавленного водой молока – и ужин готов. Нечего уже сейчас даже мечтать о том, чтобы съесть помидор, перец или баклажан. Овощи под пристальным надзором и добавляются понемногу в редкие супы, в которых преобладают капуста и лук. Если ситуация не изменится к лучшему, придется ехать главной дорогой и искать ближайший военный магазин. Остается только надеяться, что можно будет что-нибудь в нем купить.
Со временем бомбардировка ослабевает и люди осторожно выходят из затхлых больничных помещений, чтобы погреться на солнышке. Марыся, поминутно глядя на мобильный телефон, рассчитывает на восстановление связи.
– Не нужно нервничать, – сдерживает Рашид ее порывы. – Как только подключат, Муаид первым позвонит.
– Знаю, но я беспокоюсь также о маме.
– Ну да, а у меня нет уже ни сил, ни времени на беспокойство, – признается молодой человек. – Я даже забыл о трагедии, которая меня постигла. Я уже не вспоминаю образы, какие стояли у меня перед глазами и днем, и ночью. Кошмар медленно отдаляется и исчезает.
– Это уже воспоминание, – говорит Марыся и нежно гладит его по щеке. – Не стоит к этому возвращаться и погружаться в боль. Иначе можно впасть в такую же депрессию, как твоя мама. А жить нужно дальше, так уж положено.
– Ты права, но это легко говорить.
– В моей жизни тоже были потери. Я утратила любимых и дорогих мне людей. Малика, бабушка… Так уж случилось, что на моих глазах мина разорвала мою ближайшую подругу Лейлу. Это было страшно, но дальнейшие бурные события послужили тому, что образ ее изуродованного лица постепенно стирается из моей памяти, а сердце уже не так болит. Время лечит раны, любимый. Только не нужно их расцарапывать.
В эту минуту очень близко от построек раздается взрыв. Парень подскакивает, но кроме пыли, поднявшейся в воздухе, они не видят и не слышат ничего. Никаких самолетов, моторов или свиста и последующего удара. Клинику охватывает паника. Некоторые бегают и суетятся, другие сидят, обнимая от страха колени. Женщины, конечно, визжат. Все ждут очередного удара, но ничего не происходит.
– У них аппаратура наведения села, – шутит Рашид, но окружающие смотрят на него с осуждением. – Ну что, хотите вот так сидеть и трястись от страха? Надо радоваться, что живы, и все.
– Да, что правда, то правда. – Больные и доктора тяжело вздыхают, крутят головами и, уже успокоенные, расходятся. «Что должно случиться, то и будет. Мы на это никак не можем повлиять», – подытоживают они беспомощно.
В тот же день, во второй его половине, во двор въезжает старая дребезжащая «мазда». Все вытаращивают глаза. Никого не ждали. Сквозь грязные стекла едва видны люди, находящиеся внутри. За шофера – не известный никому фермер, одетый в старую помятую галабию, со сбитым набок тюрбаном на голове, а рядом с ним женщина в традиционном широком плаще и цветастом платке. На коленях у нее сидит ребенок лет трех. Все, кто был во дворе, с интересом разглядывают автомобиль и окружают его. Дверь со стороны пассажира открывается, и изнутри выскакивает мать со своим разыгравшимся сыночком, которого она вручает стоящей ближе всех медсестре. Сама же она одним движением расстегивает застежки широкого балахона, срывает с головы платок, и глазам обитателей фермы предстает худенькая сестра из больницы Муаида в джинсовой мини-юбке и облегающей блузке.
– Ух, думала, что сварюсь, – смеется она, показывая ровные белые зубы. – В этой рухляди нет кондиционера!
– Ха, ха! – Присутствующие медсестры и врачи подходят к ней с выпученными глазами.
