Хасан Назим прославился во время войны, и сегодня его все знают. Каждый хотел бы переброситься с ним несколькими словами, а журналисты были бы счастливы взять у него короткое интервью. «Люди, я обычный арабский парень, не делайте из меня звезду», – мысленно произносит смущенный вождь, обращаясь к окружающим его людям. Он мило улыбается и приглашает всех в почти заполненный конференц-зал. Там уже находятся только что прибывшие из Катара, Бахрейна, Арабских Эмиратов или Саудовской Аравии ливийские диссиденты. Они смотрят на вождя исподлобья. У них бледнеют лица, когда они видят, каким почетом пользуется скромная персона Хасана среди всех собравшихся. «Они сегодня будут стараться разорвать меня на куски, – читает вождь по глазам эмигрантов. – Будет нелегко, но я не поддамся этим бородатым политическим дуроломам», – решает он, сладко им улыбаясь, чем вызывает овации в зрительном зале, приветствующем его стоя. Он идет на трибуну, где среди ливийских ортодоксов оставлен один стул и для него. Он находится в самом конце конференционного стола, поставленного для лучшей видимости на невысокий подиум.
– Поздравляем! Да здравствует Хасан! Браво, Назим! – слышны приветствия ливийских патриотов.
– Welcome! – доносятся голоса иностранцев. – Разрешите взять у вас интервью? Ответите на несколько вопросов, касающихся будущего ливийского правительства? Какие у вас планы? – журналисты сразу засыпают только что прибывшего вопросами. – Присоединяетесь ли вы к соглашению?
Сверкают вспышки, вокруг слышен звук фотоаппаратов.
– Конечно! – тяжело вставая, подает голос оппозиционер, прибывший через пятнадцать лет из Катара.
– А может, на этот вопрос ответит главнокомандующий? – Отважный американский репортер не имеет желания слушать человека, который вообще не знает ситуации в охваченной войной стране.
– Нужно честно признаться себе, что наш временный совет ни к чему. – Старый ливиец не отдает Хасану микрофон, а продолжает говорить со своего места. Его утверждение вызывает стон разочарования, некоторые даже машут руками в знак протеста.
– Такова правда! Мы слабы, разобщены и неэффективны. Революция длится слишком долго, потому что бои ведутся неумело. Сколько месяцев мы боролись за Мисурату? Это немыслимо! Сейчас в наших руках только руины и заминированная земля.
– Так почему же вы не хотите послушать совета опытных людей и начать договариваться? – У Хасана, как у военного, громкий голос, и его прекрасно слышно даже без электроаппаратуры.
– Измена! – возмущаются сидящие у стола и даже некоторые патриоты в зале. – Затеваешь измену!
– Почему это? В цивилизованных странах так заканчиваются войны.
Вождь театрально кланяется в сторону иностранных представителей, а те согласно кивают в ответ.
– Или вы хотите полностью уничтожить наш и так немногочисленный народ? Страдают женщины, старики, дети! Или вы этого не видите?
– Если бы лучше организовывали бои, то уже давно воцарился бы мир, – подает голос другой политик-ортодокс. – При такой поддержке с воздуха ты не в состоянии выиграть простейшего боя. Какой из тебя главнокомандующий? Какой стратег?
– Извините, что? – Хасан разозлился не на шутку. Вена, идущая через середину его высокого лба, набухла, мускулы на щеках дергаются, лицо становится темно-бордовым. – Как ты смеешь! Ты в жизни хоть раз выстрелил?! Твоя борьба заключается в сидении в мечети и молитвах пять раз на день. Но Аллах ни за кого не пойдет в бой! – Он наносит удар по богобоязненности собеседника, чем вызывает в зале шум неодобрения. «Переборщил, – думает Хасан, – сдали нервы. Но сказанных слов не воротишь, и я должен идти дальше, – решает он. – Хорошо будет напугать собравшихся исламским фундаментализмом, «Аль-Каидой» или братьями-мусульманами». – И он продолжает: – А может, вы считаете, что лучше всего закончить нашу войну несколькими терактами? А что? Стянуть добровольцев со всего Ближнего Востока вам не составит труда. В конце концов, вы жили там все последние двадцать лет.
Он выразительно смотрит на земляков, на их побледневшие лица.
– Что за наглость! – слышны возмущенные голоса противников. – Это клевета!
– Я настаиваю на том, – Хасан вновь повышает голос, – что нужно договариваться с Каддафи, если уж он первым выступил с таким предложением. Таково мое мнение, – закончил он и тяжело опустился на деревянный стул.
– Ты наладил с ним контакт? Лично?.. – Один из возбужденных изгнанников задает вопрос, приглушая голос, чтобы собравшиеся могли обдумать сказанные им слова. – Так ты, именно ты, наш главнокомандующий, представитель новой власти, тайно вел (а может, по-прежнему ведешь) разговоры с правительством в Триполи? Без консультации с остальными?!
– Измена! – раздаются в зале крики. – Предатель! – начинает реветь толпа, а иностранцы с ужасом оглядываются вокруг, ища взглядом охранников. Здоровенные солдаты, стоящие в дверях, не торопятся действовать и тупо смотрят перед собой. Пожалуй, ждут какого-то сигнала, но неизвестно, с какой стороны он должен поступить.
