Погруженная в свои мысли, я спускаюсь вниз, в кабинет. Оттуда доносится смех Ахмеда и Марыси. Приоткрыв дверь, я наблюдаю за ними: они сидят за компьютером и играют в какую-то детскую игру. Марыся, устроившись у папы на коленях, барабанит пальчиками по клавиатуре. Вместе им чудесно, они так увлечены игрой, что не замечают ничего вокруг. Я на цыпочках подхожу к ним сзади и обнимаю обоих. Ахмед отстраняется, Марыся подскакивает от неожиданности.
— Мама, ты меня напугала! — весело кричит она, грозя мне пальцем.
— Кто хочет оладий? — задаю я риторический вопрос — знаю ведь, что оба обожают оладьи.
— Мы! — хором отвечают они. — Но сначала пройдем этот уровень.
— Тогда я принимаюсь за работу. Буду ждать вас наверху. — Я пристально гляжу Ахмеду в глаза и вижу в них печаль и упрек.
Не люблю я этого выражения лица. В такие моменты я сразу чувствую себя во всем виноватой и начинаю лихорадочно соображать, как все исправить. Но я уверена: он не нарочно меня мучает, такой уж у него характер. Когда он увидит добрую волю с моей стороны, то, возможно, постепенно смягчится. Действительно, это моя жизнь и только мне определять, какой она будет. Я хочу быть с этим мужчиной, я не представляю, как это можно — похитить у него дочь и убежать вместе с ней через зеленую границу, будто я преступница! Он-то никогда не поступил бы со мной так. Он ведь добрый человек. Только вот с непростым характером.
Мы сидим на нашем балконе и уплетаем горы оладий с яблоками, запивая колой. Громко причмокиваем, облизываем сладкие пальцы и ради забавы отбираем друг у друга последние оладушки. Потом беседуем о том о сем: Марыся докладывает, как проводит время в школьной подготовительной группе, я сравниваю это с моими собственными детскими воспоминаниями еще из Польши, а Ахмед рассказывает, как он был мальчишкой и как они с сестрами шалили. Наконец-то мы действительно вместе — счастливые, улыбающиеся, радостные! Вот чего я хочу, вот что для меня самое важное, и теперь уже я точно знаю, что мне делать.
Ночью Ахмед становится самым нежным и чувственным любовником в мире. Мы занимаемся любовью целые часы кряду, до самого утра, не произнося ни слова, лишь глядя друг другу в глаза. И каждый из нас силится прочесть в глазах другого будущее — наше будущее, перед которым мы оба немного трепещем. И я вновь начинаю верить, что все будет хорошо, и принимаю нелегкое для себя решение.
— Послушай, дело, конечно, твое, но я считаю… — разгневанная Баська делает паузу и, должно быть, кусает губы на другом конце провода, — считаю, что ты должна поступить так, как велит тебе сердце.
Я чувствую, что говорит она неискренне, и отлично знаю, что моего решения она не поддерживает. Это противоречит ее натуре, сама-то она отродясь не сдалась бы, никогда бы не подчинилась воле мужа, скорее уж оторвала бы ему голову. Но ей повезло, ей попался уступчивый и покорный Хассан, ну а мой муж — совершенно другой экземпляр, и ничего тут не попишешь. Если я хочу жить спокойно и более-менее счастливо, то мне придется отказаться от работы и от частых встреч с местными поляками. Я вынуждена с этим смириться, хоть мне и очень жаль.
— Дорота, вы хорошо все обдумали? — Директор школы и поверить не может, что кто-то добровольно отказывается от такой превосходной работы.
— Да, — утвердительно отвечаю я. — Я поступаю так ради блага моей семьи.
— Понимаю вас, хотя и не поддерживаю, — раздраженно говорит он, приподнимая брови чуть ли не до середины лба, — он всегда так делает, когда сердится. — Ну что ж, каждый человек — кузнец своего счастья. — Желая закончить разговор, он поворачивается ко мне спиной.
— Простите меня, пожалуйста, я осознаю, что разочаровала вас в ваших ожиданиях, но… иначе я не могу, — посыпая голову пеплом, говорю я, прежде чем уйти окончательно.
— Директору нетрудно будет подыскать кого-нибудь на твое место, — отпускает безжалостное замечание Бася. — Ты сама себе все испортила. Теперь уже никто, ни одна польская фирма не возьмет тебя на работу. Ты несерьезный человек, все уже поняли, что на тебя полагаться нельзя. Сегодня у тебя одно, а завтра другое.
— Ничего не поделаешь. Наверное, я и устраиваться больше никуда не буду.
— Как только у твоего мужа ухудшается настроение и он начинает крутить носом, ты принимаешься послушно плясать под его дудку, — невозмутимо продолжает она. — Прости, Дорота, но кто-то должен был тебе это сказать. Я твоя подруга и, наверное, имею право говорить эти слова.
— Мне известно твое мнение, но выхода у меня нет.
— Так, может, он тебе и со мной встречаться запретит? И вообще с кем бы то ни было? На это ты тоже согласишься?
— Ахмед вообще не знает о моем решении. Он не давил на меня, не приказывал, ни разу даже не заикнулся о том, чтобы я ушла с работы.
