— Мама, вы хотите чего-нибудь вкусного? — Ахмед обращается непосредственно к теще, поскольку не видно, чтобы она разделяла наш энтузиазм.
— Пешком на ваши задворки я не доберусь, поэтому ничего другого мне не остается. Еду туда, куда скажете.
— А ты не преувеличиваешь?! — Я уже не выдерживаю. — О чем, черт подери, ты говоришь? Никто тебя не вынуждал сюда ехать, так почему ты постоянно чем-то недовольна? — Уставшая, раздраженная и задетая за живое, я не замечаю, что кричу во весь голос.
— Не нервничай, Доротка, не стоит, — пытается успокоить меня Ахмед.
— Значит, я жду вас в ресторане. Закажу столик. — Малика выходит из неприятной ситуации. — Марыся, пойдем со мной, купим себе сначала мороженое.
— Тебе недостаточно того, что постоянно ко мне цепляешься, так ты еще и моего мужа оскорбляешь. Перестань считать нас дерьмом, — продолжаю я.
— Ну конечно, нашлись господа, — отвечает мать с сарказмом.
Ахмед идет к машине, а мы стоим на мраморном дворе и продолжаем словесную перебранку. У меня больше нет желания все это выносить и щадить ее.
— Вместо того чтобы радоваться, что я хорошо устроилась, что мой муж из хорошей и богатой, — делаю акцент на этих словах, — семьи, ты ходишь надутая, словно индюк. Все время бесишься, ехидничаешь… Так, может, в конце концов скажешь мне, что тебя не устраивает?
Если бы она знала о проблемах, которые были у меня раньше, то наверняка обрадовалась бы. Хорошо все-таки, что я сохранила это в тайне.
— Выкрал тебя этот араб из родного дома, — говорит она, и ее глаза горят ненавистью.
— Что ты плетешь?! Никто меня ниоткуда не крал, не сделал ничего против моей воли! Я просто вышла замуж, счастливо и по любви. Рано или поздно это должно было произойти.
— Можно переехать в другой город, но чтобы так сразу на другой конец света, к дикарям и оборванцам, — говорит она с отвращением.
— Это ты выглядишь как деревенщина, сельская баба и нищенка. — Я окончательно теряю контроль над собой. — Если сравнивать тебя с семьей Ахмеда, то это о тебе можно сказать: дикарка и оборванка. Ты даже не в состоянии общаться ни на одном цивилизованном языке!
— Знаю только один, но и это хорошо, и я не говорю: «Кали хотеть, Кали есть».
— Кто так говорит? Как ты можешь судить о чьих-то умениях, когда сама не можешь даже сказать «
В следующее мгновение мать со всей силы отпускает мне хлесткую пощечину. Я шатаюсь, едва устояв на ногах. К нам подбегают прохожие.
— Что случилось?
Я грустно качаю головой и чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. Я дышу глубоко и пытаюсь взять себя в руки — не доставлю ей этого удовольствия, не начну реветь. Ахмед подбегает к нам и нежно обнимает меня заботливыми руками.
— Это уже перебор, я этого так не оставлю! — говорит он по-арабски, чтобы мать не поняла. — Никто не будет бить мою жену! — Муж крепко сжимает ее запястье и переходит на польский, обращаясь к ней холодным, не терпящим возражений тоном: — Вы сейчас поедете на такси в дом моей матери, чтобы подумать о своем поведении. — Там есть комната для гостей, которую вы, уверен, можете занять.
— Что, может, перережешь мне горло, ты, террорист?!
Ахмед окаменел, он поражен ее словами, поднимает брови и открывает рот. Не раздумывая, широко замахивается и бьет прямо в потную жирную щеку моей матери.
Вдруг резкая боль пронзает низ моего живота, словно кто-то хочет разорвать меня изнутри, переходит к нижней части спины и опоясывает горящим обручем. Со стоном сгибаюсь. Не могу вдохнуть.
— В больницу, Ахмед, в роддом, быстрей, — шепчу сквозь стиснутые зубы и падаю на мраморный пол.
Я мало что помню, кроме ужасной боли. В машине скорой помощи рев мотора и визг сирены сверлят мне мозг, а мигающая лампа бьет в глаза. Замыкаюсь и прислушиваюсь к собственному телу.
— Любимая, все будет в порядке. Ты в хороших руках, — слышу шепот Ахмеда и вижу над собой его испуганное и напряженное лицо.
Его голос меня успокаивает. Уступаю врачам и медсестрам, да и сильная боль прошла словно по мановению волшебной палочки. Меня привозят в родильное отделение, в котором я ожидаю увидеть множество кричащих женщин, но останавливаюсь за ширмой в полной тишине. Из колонок, висящих под потолком, льется расслабляющая музыка. С меня осторожно снимают запыленное, пропитанное потом платье для беременных, обтирают прохладной водой и одевают в типичную больничную рубашку с неудобным разрезом на спине. Но она, однако, приятно свежа и ароматна, и я сразу чувствую себя лучше.
— Чтобы позже не было сильных болей, сейчас будет немного больно, — говорит молодой доктор, который с улыбкой склоняется надо мной. Он держит в руке большой шприц с длинной иглой. — Пожалуйста, лягте на бок, это займет всего мгновение.
— Боже мой, — стенаю я, чуть не плача.
— Ничего не бойтесь. Пожалуйста, не двигайтесь, — обращается он ко мне категоричным тоном.
Я зажмуриваюсь, сжимаю кулаки и тихонько попискиваю. Сначала чувствую какой-то холодный спрей, а далее словно легкий укус.
