— Вот это я понимаю, хороший день, — говорит он со смехом, бросая несколько динаров на одеяло, перед моим носом. — Там есть душевые, можешь ими воспользоваться, так как перед сентябрем никакая хромоногая собака здесь не появится. Но потом убери после себя. — Он садится на кровать и поворачивает мое лицо к себе. — А если хочешь, можешь приходить сюда чаще, я здесь два раза в неделю, но могу быть ежедневно. — Он похлопывает меня по щеке. — Ну, маленькая, договорились? Хотела ведь что-то заработать, вот тебе и представился случай. — Он встает и исчезает во мраке.
Я закрываю глаза и чувствую все усиливающуюся огненную боль, широко опоясывающую спину и низ живота. Какая-то слизь вытекает из меня широким потоком, что немного уменьшает боль. Через минуту у меня начинаются первые судороги, и я уже хорошо понимаю, что это значит. Я должна как можно быстрее найти душевую. С туалетного столика беру декоративный ножичек для конвертов и, согнувшись пополам, выхожу наружу. В этот момент преодоление дистанции даже в сто метров становится для меня невозможным. Частые схватки разрывают мой живот, я падаю на колени, затем снова встаю. В последнюю минуту становлюсь под душ, пускаю холодную воду и сажусь на корточки, выдавливая из себя маленького окровавленного мальчика. Он не двигается, даже не шевелится. Я осторожно дотрагиваюсь до него пальцем, подолом платья вытираю ему личико, но это ничего не меняет. Жизнь не хочет возвращаться к нему. У меня отошло детское место, потом я оторвала кусок ткани от платья и завернула в него останки моего ребенка, как в саван. Я еще долго сидела под водой летней температуры, смывала с себя грязь, и кровь, и все дерьмо этого мира. Затем постирала окровавленное платье, майку и надорванные трусы. Одежда молниеносно высыхает на непрекращающейся жаре. Я копаю ребенку маленькую могилку под опунциями, приваливаю ее камнями, чтобы дикие собаки не вырыли, и направляюсь к дому. Сейчас уже знаю наверняка, что должна ждать до сентября, и ни минутой дольше.
Болезнь Али достигла последней стадии. Я думала, что в жару постоянно включенный кондиционер должен был овевать больного, но в его состоянии легко схватить воспаление легких. Сижу с инструкцией, которую мне оставили, чтобы я знала, что ему давать и от какой болезни. Все время необходимы лекарства для укрепления организма и повышения сопротивляемости при лейкоцитозе. Грибок и язвы у него были изначально, и поэтому лечить их уже нечем. Следующий пункт — описание пневмонии. Значит, они прекрасно знали, как будет протекать болезнь, и, несмотря на это, оставили его тут на мучительную смерть без профессиональной медицинской помощи. Хотя я знаю, как много зла сделал Али, как много в жизни натворил, он не заслуживает этого.
— Дедушка, Али задыхается. У меня предписание, что нужно давать кислород, — говорю я холодным тоном старику, который вылеживается в блаженном удовольствии на матрасе в тени оливкового дерева.
— Мы только и ждали, когда ты с этим придешь, — заявил он. — Сейчас возьму парней и все это внесем наверх.
— Много ли места это займет? Там уже и так невозможно двигаться.
— Это что-то вроде газового баллона в кухне, только немного тоньше и выше. Каждую ночь ставится за кроватью, у головы больного, но можно и сбоку, — объясняет дед.
— Наверное, к этому еще что-то нужно, такой механизм для дозирования и трубки, и…
— Мы тут не собираемся играть в больницу двадцать первого века. Должен быть кислород — кислород есть. А также баллон, трубка и маска, — прерывает он меня, на удивление резко поднимаясь на ноги. — Через пять минут все будет наверху. Рамадан, Хамуд, ко мне, парни!
Управилась со всем, что они принесли, потом вытащила из комнаты одно кресло, ножки кровати отодвинула на пару сантиметров к самой стене. Может, еще что-нибудь убрать?
— Давай, давай! — слышу я голоса. Али смотрит на меня с удивлением, не может извлечь из себя ничего, кроме мокроты.
— Спокойно, сейчас тебе будет легче дышать, — утешаю я, вытирая пот с его лица.
Через пару минут после подключения примитивной аппаратуры больному стало намного легче. Али получает тут же дозу пенициллина и морфина и впадает в нездоровый сон, а я сижу около него без движения и смотрю с сочувствием. Из задумчивости выводит меня чмоканье — классический арабский зов. Оборачиваюсь в сторону открытых дверей и вижу Рамадана с большой, обернутой в полотенце бутылкой фанты в руке. Слюна приливает в мой рот: давно не пила ничего подобного.
— Что такое? — говорю ему, однако грубо.
— Может, вы хотите в такую жару выпить чего-нибудь другого, кроме воды? — задает он глупый вопрос.
— Это дед для нас купил или ты утащил из кухни?
— Был в магазине. Мороженое хотел купить, но не донес бы. Может, когда-нибудь пойдешь со мной, тогда съедим на месте…
— Ты меня на свидание приглашаешь или как?! Ведь я не свободна!
— Дед разрешил, сказал, что хорошо…
— Как это называется?! — Я не могу поверить собственным ушам и, задыхаясь от такого подвоха, зло осведомляюсь: — Спросил у старшего?!
