— В последний раз я задаю тебе этот глупый вопрос, — говорю я с дурацкой нервной улыбкой. — Ты и вправду думаешь, что все идет по плану?
— Принцесса моя, максимум через полчасика мы уже будем на земле. Самолеты ведь практически не опаздывают. Вот, мы уже начинаем готовиться к посадке. — Ахмед наклоняется к маленькому круглому окошку и успокаивающе поглаживает мою руку. — А потом мы сядем в машину и помчим домой, — мечтательно произносит он.
— А почему мы не летим непосредственно в Триполи? — наивно спрашиваю я. — Ведь так было бы удобнее.
— На нас наложили эмбарго — ты что, не слышала? Ничего не знаешь? — слегка пренебрежительно отвечает он.
— Но я думала, что санкции касаются только торговли и политических отношений, а не полетов.
— Нет, они наложили лапу на все, что только можно. Травят всю нацию — поносят, клевещут, бездоказательно обвиняют, — гневно говорит Ахмед, и глаза его злобно сверкают.
— То есть как это? Локерби[5] — это вымышленная история? И берлинская дискотека[6] тоже? Это все политические интриги? — спрашиваю я. Мне трудно в это поверить, поскольку я читала обо всех этих происшествиях в серьезных источниках.
— Ух ты, умница выискалась! — Ахмед уже не скрывает злости. — Ну ничего, ливийский народ все равно выживет, — заявляет он, и я впервые убеждаюсь, как сильны в нем патриотические чувства.
Отворачиваюсь к окну, а про себя делаю вывод: эту тему затрагивать не следует.
Металлическая громадина «боинга» прорывается сквозь слои туч, и я наконец вижу внизу долгожданный кусочек суши, маленький островок.
Мы кружим над морем, на котором уже удается различить плывущие миниатюрные яхты и пароходы, а затем — бирюзовую полосу прибрежных вод, светлые песчаные пляжи и оранжевые просторы земли.
— А мы на пляж ездить будем? — спрашиваю я, внезапно оторвавшись от окна, и, не дожидаясь ответа, снова возвращаюсь к осмотру окрестностей.
— Конечно, конечно, — слышится приятный голос мужа за моей спиной. — Это ведь наш отпуск.
— А пляж где-то вблизи от вашего дома?
— От нашего дома, дорогая.
— Ну да. Так пляж где-то близко?
— Не так уж и близко. До красивого побережья нужно проехать около сотни километров.
— О-о… — разочарованно тяну я.
— Ничего, у нас неплохие автострады, а на пляж едут, чтобы провести там целый день, — успокаивает меня он. — Мы будем устраивать пикники и барбекю у моря. Тебе понравится. — Он смеется, и искорки счастья поблескивают в его черных как сажа глазах.
Вновь воодушевленная, я хлопаю в ладоши, словно маленькая девочка, и целую его в щеку.
Море решительно прячется где-то за хвостом самолета, а мы идем на посадку, направляясь к аэродрому, которого еще не видно. Ровные ряды невысоких раскидистых деревьев стоят, будто шеренги солдат во время муштры, а между ними — оранжевая земля.
— Что это за сады?
— Оливковые рощи и цитрусы, гектары цитрусов! — гордо отвечает он, словно все они принадлежат ему.
Самолет наконец приземляется.
— Жаль, что нам еще так долго ехать, — сетую я, потому что чувствую себя усталой, а перед нами еще около четырехсот километров пути. — Сегодня уже ничего толком не увидим, ведь в Триполи мы будем только ночью.
— Если захочешь, поедем через центр города — там жизнь никогда не замирает, а освещение такое, что и из космоса, кажется, видно. Да, из космоса видны две достопримечательности: Великая Китайская стена и ливийская Зеленая площадь, — с гордостью говорит Ахмед. — А в центре Триполи — десятки ресторанов, кафе и толпы покупателей. Там никогда не бывает тихо и ночь сливается с днем.
— Ладно, ловлю тебя на слове. — После его слов я даже немного радуюсь.
Похоже, мои опасения действительно преувеличены. Виной всему людская болтовня и пропаганда масс-медиа: они, как всегда, приукрашивают, переворачивают все с ног на голову и лгут. А дурочки вроде меня верят всему, каждому их слову. Хватит уже этих треволнений, пора начинать радоваться отпуску.
Аэропорт на острове Джерба — маленький и замызганный. Все облеплено грязью, в углах валяются окурки и пластиковые стаканчики. Туалет, в который нам с Марысей пришлось зайти, просто ужасен — дыра в кафельном полу, залитом мочой и измазанном дерьмом. О том, что в уборной принято спускать за собой воду, здесь, похоже, не слышал никто, даже те, кто строил эту будку. Что было духу мы выбегаем оттуда, боясь, что еще мгновение — и мы потеряем сознание от невыносимой вони. Из ресторана доносится оглушительно громкая восточная музыка, а сексуально-мяукающий голос из мегафона протяжно сообщает какие-то крайне важные сведения на незнакомом мне языке.
— Ахмед!
— Это мой отец. Идем. — Ахмед берет на руки Марысю и увлекает за собой меня.
