– Не нужна. Но разве в этом дело? Я давал СВОЮ клятву и обязан сдержать её, – страж прислонил к дверному проёму свой щит, снял и поставил у ног шлем и расстегнул застёжки панциря, который тоже снял и прислонил к щиту, после чего выпрямился в проёме с одним только мечом в руке – не в пружинистой фехтовальной позе, а прямо, облегчая нам свой расстрел, – Это всё, что я могу сделать без урона для своей чести…
– Жаль, что так вышло. Но ты прав – иначе нельзя, – признал я, – Только вот что ещё – ты ведь командовал своими людьми?
– Какое это теперь имеет значение?
– Имеет. В моей стране есть один старинный обычай. Когда расстреливают военачальника, достойного уважения, то в знак особого почёта ему позволяют самому командовать своим расстрелом.
– Достойный обычай, – одобрил финикиец, поразмыслив.
– Раз так – я жду твоей команды, почтенный.
– Спасибо. Тогда – заряжай…
Я взвёл арбалет и вложил в желобок болт.
– Ты будешь молиться богам?
– Какой смысл? Они и так всё видят. Вот лежат мои люди, и я должен присоединиться к ним. Целься!
Я тщательно навёл арбалет, целясь в сердце, и кивнул ему в знак готовности.
– Давай – присоедини меня к ним!
Болт прошил его навылет, но он ещё ухитрился кивнуть мне напоследок прежде, чем осесть наземь – так и не выпустив из руки меча…
– Никому не трогать его оружия! – распорядился я, – Его похоронят с ним!
Вождь наших гойкомитичей кивнул в знак понимания и перевёл своим. А мы устремились внутрь храма. От арбалетов в тесноте мало толку, и мы даже взводить их не стали – просто закинули за спины и достали наши кремнёвые "перечницы". Фамей просил нас не шуметь в святом месте, и мы не взяли с собой на это дело наших кулеврин, но о наших трёхстволках он не вспомнил, а я не стал напоминать. Вся храмовая стража лежала во дворе, но в переходах храма ещё могли находиться зомбированные фанатики, а нахрена нам лишние потери? Лучше ведь перебздеть, чем недобздеть. От лёгкого ручного огнестрела – разве ж это шум по сравнению с артиллерией? Чем мечом от зомбиков отмахиваться, лучше уж классическую бродилку-стрелялку им устроить.
Бродилка-стрелялка вышла жиденькой – мы гораздо худшего опасались. Так, пара зомбиков только нарисовалась в коридорах, которых мы сходу завалили. Основная масса всё-таки ограду и двор обороняла, где и честно полегла. Провинциалы-с! Из глубины храма доносились музыка и пение – там явно шёл какой-то обряд, и мы двинулись туда. Вызывания верховной каких-нибудь потустронних монстров или демонов мы, конечно, всерьёз не ожидали – успешного по крайней мере, но тут уже было дело принципа. Мятежница и изменщица должна быть низложена, и нехрен ей обряды тут проводить. Утратила она на это право, скажем так. А посему, наша задача – пресечь до передачи полномочий новой законной верховной, которую я, вдобавок, неплохо знаю. И вот, наконец, мы добрались до главного храмового святилища. Раньше-то как-то не доводилось – передком-то жрицы Астарты служат своей богине в своих кельях или в храмовом саду, так что впервые мы в самом храме оказались. Тёмный зал, лишь несколькими масляными светильниками освещаемый, какие-то фрески на оштукатуренных стенах, которые разглядывать некогда, да и незачем – не за этим мы сюда явились. Ещё один зомбик попытался нам дорогу заступить, но свинцовой пуле насрать на религиозный фанатизм, и присоединить его к прежним труда не составило. Ещё две жрицы – не те, что передком богиню чтут, а чисто храмовые лахудры-прислужницы – сами отскочили к стене зала, явно не стремясь жертвовать жизнью за священный обряд. А в глубине зала верховная ведьма стояла перед коленопреклонённой молодой, явно с целью посвящения её во что-то. Молодую я опознал по описанию Аришат – как раз та её соперница, что ублажала покойничка Ятонбала вместо неё. Успела верховная посвятить её в свои заместительницы и преемницы, как я догадываюсь, или нет – дело сугубо ихнее, а меня – ни разу не гребущее. Как говаривал то ли некий революционный товарищ Дыбенко, то ли некий не менее революционный матрос Железняк, караул устал, млять!
– Ну и почём тут опиум для народа? – поинтересовался я чисто риторически, а посему – по-русски. По-финикийски им слишком долго пришлось бы разжёвывать суть вопроса, а надо ли это трупам? Ведь оставлять их в живых никто не собирался.
