Она глядела на меня чуть не плача. Я вытащил из кармана сложенную записку, развернул ее, посмотрел на текст и сказал:
— Похоже, я неправильно угадал, о чем тут речь.
Она сказала: «Игги…» — сразу все поняв. Это было ясно по тому, как она произнесла мое имя — с жалостной укоризной, словно обращалась к глупому щенку, забравшемуся в мусорный бак.
— В записке я просила, чтобы ты остался со мной пообедать.
Что ж, это было плохо и в то же время хорошо, потому что после всех трудов я сильно проголодался.
И в тот же самый день, покончив с обедом, она стала учить меня грамоте. Мы занимались этим и после, почти ежедневно. Мы брали отдельные буквы и составляли из них слова, а также разбирали на части готовые слова, так что скоро я стал узнавать буквы в любом их виде. Она придумывала забавные стишки, например про перестановку букв: «Один поэт, другой поет, а третий пьет — все буквы знают свой черед». Еще она сочиняла маленькие сказки на тему каждого урока: «Давным-давно в таком-то царстве жил-был такой-то человек…» Она оказалась отличной учительницей, и я хоть и не сразу, но начал делать успехи. Помню, как я потряс Анну Уоткинс, когда однажды зашел в кафе, сел за столик, открыл меню и прочел его вслух. У нее челюсть так и отпала. Как раз на той странице меню были перечислены блюда, которые они готовят редко, от случая к случаю. Если б не это, можно было подумать, что я просто разыгрываю из себя чтеца, называя по памяти их обычный набор. Я до сих пор не забыл кое-что из того списка, вроде «пирожки с мясом, морковью и рисом». Там и сейчас иногда пекут эти пирожки, и когда я вижу название в меню, я лишний раз вспоминаю Люси; хотя, по сути, лишний раз мало что меняет, потому что я и так думаю о ней почти все время, с той поры и по сегодняшний день.
Когда по городу пошел слух, что Люси обучает меня грамоте, они решили поставить в «Антрекоте» еще один денежный кувшин — специально для нее. Люди кидали в него деньги кто сколько мог, как они делали это и для меня, потому что они рассудили: занимаясь со мной, Люси оказывает услугу нашему городу. Ведь если так пойдет и дальше, я стану образованным человеком и сгожусь на что-то еще, кроме стрижки газонов. Я смогу освоить и письмо, научусь вести счета и превращу свою работу в правильный бизнес. Так потом и случилось; я даже заимел собственный офис, где на стеклянной двери большими белыми буквами было написано «ИГГИ», а чуть пониже и помельче «ПОДСОБНЫЕ РАБОТЫ».
Однако я забегаю вперед. К тому же тебя вряд ли интересуют эти детали. Я знаю, ты хочешь, чтобы я рассказал тебе самое главное. Ты хочешь знать, что произошло между мной и твоей мамой.
Догадаться об этом нетрудно, я вижу тебя насквозь.
<p>БЕТТИ ХАРРИС, ВДОВА</p>Бетти Харрис, особа шестидесяти трех лет, остановила меня на выходе из кафе «Антрекот», заявив, что хочет со мной побеседовать. Она, разумеется, знала, кто я такой и зачем сюда приехал. Обитала она в полуподвальном этаже дома, принадлежавшего ее кузине и расположенного примерно в миле от города. После смерти мужа (несчастный случай на стройке) она находилась на содержании у родственников. Свои жилищные условия она определила следующим образом: «Живу как в хлеву, даром что удобства не на улице». Мы сидели в ее полутемной неопрятной комнатушке с угнетающе низким потолком. На миссис Харрис был бордовый брючный костюм; ее короткие черные волосы были зачесаны назад и зафиксированы в этом положении густым слоем геля. На протяжении всего разговора с лица ее не сходила кисло-мрачная гримаса. Курила она беспрерывно, крепко сжимая губами фильтр и затягиваясь с такой силой, словно старалась высосать из сигареты что-то еще, помимо табачного дыма.
