А вот она не знала. Она понятия не имела, во что она ввязывается. Невозможно в одиночку, всем наперекор уничтожить нечто столь важное, как Арбузный фестиваль, и после этого рассчитывать на прощение. Странное дело: хоть мы с ней и были подругами, какая-то частица меня восставала против, считая, что на сей раз она зашла слишком далеко. Фестиваль был всегда, сколько я себя помнила, и, при всей моей ненависти к Эшленду, я чувствовала, что мне будет недоставать этого праздника. Недоставать как чего-то привычного, знакомого с детства. Я понимаю, почему она сделала то, что сделала, но примириться с этим было нелегко. Даже мне.
Она рассчитывала отсидеться дома, пока я не сообщу ей, что гроза прошла и она может возобновить прежний образ жизни. Но это время так и не наступило. Разливая кофе в «Антрекоте», я прислушивалась к разговорам посетителей, которые изо дня в день ругались и сетовали на перемены к худшему. А по вечерам я приносила Люси еду и говорила: «Не сейчас, Люси, еще рано». Сидя взаперти, она постепенно теряла уверенность и былой оптимизм. Лицо ее побледнело и осунулось, глаза стали более темными. Ей так не хватало обычных прогулок по городу и встреч с людьми, которых она считала своими друзьями. Однако люди говорили о ней ужасные вещи, особенно мужчины — и старики, и молодежь. Я даже не решалась передавать Люси их слова. Эти ухмылки, эти шуточки насчет Игги: «Дурак дураком, урод уродом, а всех обскакал, обрюхатил девку». Мужчинам хотелось верить, что Игги действительно это сделал. Я спросила ее однажды, один-единственный раз: «Чей это ребенок на самом деле? Мне ты можешь довериться, я никому не скажу». Но она только покачала головой и улыбнулась. Добиться от нее правды было невозможно.
Так проходили недели, и ничего не менялось, за исключением Люси, которая быстро полнела. Судя по всему, она была уже на шестом месяце. Как-то вечером ей стало плохо; мы обе испугались, и она сказала, что хочет поехать в больницу в Кингстон. Я собралась позвонить, сняла трубку, но в ней была тишина. Не работали все телефоны в ее доме. Мы с ней переглянулись; она поняла, что происходит, и я это поняла тоже. Я сказала: «Люси…» — но она меня прервала:
— Ничего, я в порядке. Мы справимся сами. Я знаю, мы сможем. Обойдемся без врача. Мне не нужен врач.
Она здорово умела переключаться, причем делала это мгновенно. Если один путь был закрыт, она тут же находила другой. Вот такой она была, твоя мама. Она сказала, что прочла кучу книг по акушерству и что периодические ухудшения самочувствия при беременности в порядке вещей. Книги лежали на столике рядом с ее кроватью; я тоже пролистала парочку, чтобы иметь представление. Люси сказала, что если возникнут серьезные проблемы, она обратится к доктору, но вообще-то женщины тысячи лет рожали детей без всякой врачебной помощи. В большинстве случаев это происходит само собой. Люси называла меня своей повивальной бабкой. Она никогда не теряла надежды на лучшее. Я ей так и сказала однажды, а она говорит:
— Да, надежда. Она ведь тоже была в том сосуде.
И все же я считала, что помощь нам понадобится. Тогда я обратилась к Элу.
Я ей сочувствовала. Искренне сочувствовала. Отчасти я видела в ней продолжение себя, ведь и мне довелось пройти через нечто подобное. Когда-то и я побывала в ее положении. «Теперь тебе будет непросто смотреть на других свысока». От кого только я не слышала эту фразу!.. А Люсиль оказалась запертой в своем доме как в тюрьме. Это была трагедия — воистину трагическое падение. Трагизм его усугублялся тем, что это было еще и нравственное падение. Представить ее — с Игги Винслоу?! У меня мурашки по коже от одной мысли об этом!
Честно говоря, я, как агент по продаже недвижимости, больше внимания обращала на дом, чем на его хозяйку. Она и мистер Плотник неплохо потрудились над его восстановлением. Снаружи дом выглядел как в свои лучшие годы: свежая побелка стен, черные ставни, цветник во дворе (это был ее личный вклад в дело). Полагаю, отец мог бы ею гордиться. Позднее, уже после всего случившегося, я не раз проезжала мимо и любовалась старым домом, пока не обнаружила одну чрезвычайно странную вещь. Вам известна история старого Харгрейвза, чье лицо люди видели в окне после его смерти? Я была в числе тех, кто видел этот призрак. И вот я снова увидела лицо в окне, но теперь уже это было лицо Люсиль! Клянусь богом! Всякий раз, когда я проезжала мимо, она смотрела на меня из окна — из того самого окна, в котором ранее маячил покойный Харгрейвз, ожидая возвращения сына.
Это выбило меня из колеи, мистер Райдер. По ночам мне начали снится кошмары. Я видела сны о будущем.
Люди исчезают из нашей памяти постепенно, по частям. Даже после того, как они нас покидают, память еще какое-то время хранит их образ целиком, а затем от него начинают отделяться и исчезать частица за частицей. Я до сих пор удерживаю в памяти некоторые частицы ее образа. Например, ее волосы.
