Я начала скучать по ее волосам вскоре после того, как она исчезла. Никогда бы не подумала, что мне будет так не хватать вида этих волос, хотя бы просто промелькнувших на улице за моим окном. Я не могла говорить об этом вслух, потому что Том (мой муж), как и весь город, был тогда решительно настроен против нее. А вот я ею восхищалась. Я восхищалась тем, что она сделала. Она была похожа на меня, то есть на меня такую, какой я мечтала быть: способной прийти на помощь другим, при этом не думая о собственных проблемах и собственной боли. Игги нуждался в ней, и она ему помогла. Она сделала доброе дело, и не суть важно, было или не было то, в чем она призналась, на самом деле.
Я хотела что-нибудь для нее сделать. И вот однажды я отнесла ей горшочек с запеканкой.
Я оставила его на заднем крыльце дома. Постучать в дверь и заговорить с ней я не рискнула: меня могли увидеть, и если бы слух об этом достиг Тома, произошла бы очень неприятная сцена. Вся ситуация напомнила мне времена, когда черным запрещалось питаться в «Антрекоте» и его хозяин порой выставлял блюда с остатками еды на тропе позади кафе. Добрые дела делались украдкой. И вот мы снова пришли к тому же. Люси больше не являлась частью нашего общества. Она стала нашим ниггером.
Не так уж много я могу вам рассказать о последующих четырех или пяти месяцах, в течение которых мы дожидались вашего рождения. Чем-то мы все напоминали нетерпеливых детишек, которые ждут не дождутся наступления Рождества, — кстати, ее разрешение от бремени, по нашим расчетам, приходилось близко к этой дате. Члены фестивального комитета встречались дважды в месяц, чтобы обсудить ситуацию. На этих встречах присутствовали и некоторые другие граждане Эшленда. Состояние беременной серьезных опасений не внушало. Анна являлась для нас важнейшим источником информации; никто другой не имел свободного доступа к мисс Райдер. Было бы неправильным утверждать, что она шпионила для нас, однако она не отказывалась отвечать на любые вопросы, которые ей задавали. Так, через посредство Анны мы узнали, что ваша мать, невзирая на ее состояние, не намерена уезжать из Эшленда к себе домой или в какое-нибудь другое, еще не загубленное ею тихое провинциальное местечко. По словам Анны, ваша мать надеялась, что в один прекрасный день наш город простит ее и вновь примет в свои объятия, как блудную дочь. Она нас всех любила. Вот почему она осталась здесь. Что ж, это и впрямь было очень трогательно.
Однако по большому счету этот ребенок, то есть вы, принадлежал не только ей. Он принадлежал всем нам. Таково было наше общее мнение.
Оно остается таким и сейчас.
Даже не знаю, что сказать обо всем остальном. Люси продолжала обучать меня грамоте, причем уроки наши длились дольше обычного — свободного времени у нее теперь было навалом. Она перестала выходить из дому, потому что жители города не хотели ее видеть и с ней общаться. Это были ее собственные слова, и я не могу сказать, что она сильно ошибалась.
Я никогда не говорил ей, во что оно стало мне. Самые разные люди считали своим долгом отдубасить меня по первое число, другие просто швыряли в меня всем, что попадалось под руку, и даже дети завели манеру выкрикивать гадости, когда я подстригал их лужайки. Кое-кто из мужчин, похвалявшихся, что им удалось «урвать кусочек», подходили ко мне и громким шепотом благодарили за то, что я «прикрыл их задницу», потому что каждый из них якобы был уверен в том, что это его ребенок, и считал, что между мной и Люси на самом деле ничего не было. В ответ я смеялся и говорил, что между нами очень даже было и что Люси назвала меня лучшим из всех мужчин, кого она знала, после чего эти люди тоже считали своим долгом меня отдубасить.
Постепенно она перестала задавать вопросы насчет моих свежих синяков и ссадин, потому что и так все было ясно. Однажды по дороге к ней меня порезали разбитой бутылкой, и хоть я и старался не поворачиваться к ней этим боком, Люси заметила кровь на рукаве. Без лишних слов она промыла рану и сделала перевязку.
Когда она этим занималась и ее лицо было совсем рядом с моим, я не удержался и спросил:
— Зачем тебе это нужно, Люси?
К тому времени дела зашли уже так далеко и все было так плохо, что я начал забывать, с чего, собственно, все началось. Она выглядела больной и утомленной, да и я имел вид хуже некуда, так что этот вопрос давно напрашивался и как бы задался сам собой. Она помолчала, прежде чем ответить.
— Просто я стараюсь поступать правильно, — сказала она.
Я в свою очередь сделал паузу, вникая в смысл сказанного.
— «Поступать правильно», — повторил я.
И она сказала:
— Да.
— Однако, — сказал я, — мне от этого ничуть не лучше. Иногда я чувствую себя более-менее, но гораздо чаще мне бывает очень плохо.
Она улыбнулась и приложила свою прохладную ладонь к моей щеке.
