Анна не была моей матерью и никогда не претендовала на эту роль. Но она не была и мачехой, поскольку мой дед и она не узаконили свою связь браком. Дед говорил, что после Эллен никогда больше не женится. Анна скорее была мне как старшая сестра, или тетя, или какой-то гибридный вид родственника, которому еще не придумали названия, да и вряд ли придумают, потому что этот вид представлен одной-единственной особью.
Я начал накрывать на стол.
— Их бывает так много, что в полете они затмевают солнце, — сказал дед. — Да, я говорю об этом самом доме. Продал его симпатичной молодой паре. Девица мною слегка увлеклась, это было заметно.
— Как ты думаешь, они не очень расстроятся, когда пройдет год и ни одна бабочка не появится у них во время перелета на юг? — спросил я.
— Они вполне могут там появиться, — сказал он. — Почему бы им этого не сделать?
— Но до сих пор они не появлялись, а ты им сказал, что появлялись.
— Разве я прямо так и сказал?
— А разве нет?
— Понимаешь, в тот самый момент я увидел, как это происходит. — Он направил взгляд в потолок, как будто разглядел там нечто интересное. — Да, я увидел, как они тучей подлетают к дому, и это напоминало солнечное затмение. Я думаю, миграции бабочек некогда действительно проходили через эти места. Или где-то неподалеку. Тысячи, миллионы бабочек. Все летят во Флориду. По пути они должны сделать остановку на ночь. И вот они садятся на кусты, на деревья, на сам дом… Эллен разбиралась в бабочках. Она любила бабочек. Она могла бы подтвердить, что такие вещи случаются. Чаще всего глубокой ночью, когда обитатели дома спят. А к моменту их пробуждения бабочки уже успевают улететь. За всем ведь не уследишь.
— Все рано так не бывает, — сказал я.
Дед пожал плечами.
— Да, я соврал! — признался он. — Есть такой грех. Я принадлежу к породе людей, одаренных богатым воображением.
— Проще говоря, врунов, — сказала Анна, поочередно глядя на меня и на него. — Таких людей принято называть врунами.
— Это в ней говорит зависть, — сказал дед, подмигивая мне.
Ей не было нужды это говорить, потому что я и так знал достаточно про породы людей. Я знал, что такие вещи, как зеленые глаза или рыжие волосы, могут передаваться по наследству из поколения в поколение. И это наводило меня на мысли. Получалось, что и я был той же породы. Разве я, как внук своего деда, не принадлежал к семейству, одаренному богатым воображением? Нас с ним разделяло лишь одно звено — моя мама, но ее я не помнил и ничего о ней не знал, кроме того что она умерла в день моего рождения. Анна огорошила меня этой новостью, когда мне было девять лет. Я ждал продолжения, но она сказала;
— Это длинная история, Томас. И я считаю, что эту историю ты должен впервые услышать от своего деда. Спроси у него.
И я спрашивал, день за днем. У меня не было другого выхода.
Я представлял загадку для самого себя.
— Люди спокон веку морочат друг другу голову легендами про аиста, — сказал он. — Лично я не понимаю, с какой стати. Аист — одно из наименее вероятных средств доставки младенцев на дом. Тебя, например, принес вовсе не аист, а орел. Прилетел сюда однажды утром — большой, красивый, важный. Сбросил тебя на диван — мягко и аккуратно. Гостил он здесь недолго: посидел на кухонном шкафу, пока Эллен разбиралась, что к чему. Убедившись, что все в порядке, он улетел… Я вижу, ты мне не веришь. Ну так вот тебе доказательство: он оставил свое перо.
Вскоре после того, как мне стукнуло десять, дед решил основательно заняться моим обучением. Он хотел сделать из меня свое подобие. Начали мы с нескольких простейших упражнений.
— Возьми какую-нибудь вещь и представь, что она гораздо больше, чем есть на самом деле, — сказал он.
Мы сидели на крыльце дома. Перед нами расстилалась наша ферма с парой бело-коричневых коров, пасущихся в отдалении.
— Возьмем хотя бы вон ту сосну. Это нормальная, средних размеров сосна, не так ли? А теперь представь, что она настолько велика, что внутри ее ствола можно разместить трехэтажный дом и еще останется место для мансарды.
Я взглянул на него.
— Дедушка! — сказал я.
— Что? В чем проблема?
— Я не могу, — сказал я. — Не получается. Нормальное дерево остается нормальным деревом.
— Деревянная логика, — проворчал он. — Для начала неплохо. Ладно, давай попробуем что-нибудь более личное. Чем ты объясняешь людям свою хромоту?
— Объясняю хромоту?
— Что ты говоришь о ней другим?
— Правду, — сказал я. — Что моя левая нога немного короче правой. Таким я уродился.
— И это все, что ты можешь сказать людям о своей ноге? — Он отстранился, как будто хотел взглянуть на меня со стороны, а затем вновь придвинулся. — Конечно, это твоя нога, но будь она моей, с ней произошло бы нечто более интересное.
— Что, например?
