Он хотел уточнить причину, но не успел. В плечо ударилось чтото тяжелое.
— Binocolo! — веско пояснил Чезаре.
Андреас перехватил помянутое, повертел в руках. Действительно бинокль. Армейский.
— Тебе нужнее, — добавил Джакомо.
Хинтерштойсер решил не спорить. Настроил по глазам. Куда смотрим? На гидов-крикунов? На первый этаж? На второй?
Туда!
Холл, что за стеклянной дверью, построен не вровень со стеной, а уступом, большим ровным квадратом. Прямо над входом в отель — каменный парапет, словно заборчик на кладбище. За ним — цветные зонтики, столики, легкие деревянные стулья. Вдоль парапета — несколько подзорных труб на железных треногах оптикой на Эйгер. Ночью там танцуют, если погода разрешит, днем же — смотровая площадка. Северная стена словно гигантский киноэкран: наводи, лови в окуляр, переживай, делай ставки, пока занавес-туман не опустится.
Итак, зонтики, трубы, стулья... Люди, причем много, и почему-то все мужчины. Присмотревшись, Хинтерштойсер уточнил: мужчины в штатском. Но выправку не спрячешь, как и повязки со свастикой на рукавах. Впрочем, есть и женщина, одна, зато с киноаппаратом. Белая длинная юбка, пиджак нараспашку, тоже белый. Знакомая? Очень даже знакомая.
Итак, соотечественники пожаловали...
— Ты не видел вчера Ингрид? — вопросил каменный голос слева. — Ближе к вечеру?
Все забывший Андреас недоуменно моргнул.
— Понятия не имею. Может, в баре была?
А на смотровой площадке... Забегали, засуетились, тетка с киноаппаратом голос обозначила, отгоняя тех, кто в кадр без спросу влез.
— Сейчас! Сейчас! Как появятся, приветствуем. По команде, по команде!..
А это уже сзади, на родном немецком с мягким австрийским акцентом.
Вилли Ангерер!
Переспрашивать Хинтерштойсер не стал. И так ясно: эскадрилья прикрытия «Эйгер» идет на посадку. Народ в восторге, бурные аплодисменты переходят в авиацию... То есть в овацию...
Есть!
Вначале он увидел что-то темное, потом — серебристое и лишь пристроив бинокль поудобнее, оценил все разом.
...Мундиры черные, пуговицы в серебре, лацканы в белой окантовке, воротники тоже в серебре, над левым карманом знакомая эмблема с рунами. Брюки черные, рубашки белые. Фуражки с высокой тульей, смешные ножики-кортики при ремне.
Блондины — оба.
В лица Андреас всматриваться не стал, не захотелось.
...Прошлись, перед кинокамерой постояли, обозначив стать, и, наконец, соизволили пожаловать к парапету. На братьев-скалолазов смотреть не стали, взгляды ударили выше.
Эйгер!
— Приготовились! — предупредил австрийский акцент.
Блондины замерли, словно в парадном строю. Миг — и правые руки рассекли воздух, грозя белой вершине.
— Зиг!.. — не своим голосом возопил Ангерер.
— ...хайль! Зиг хайль!
Хинтерштойсер мысленно поблагодарил братьев-итальянцев за бинокль. Рад бы чувства выразить, да руки заняты. Покосился налево. Тони Курц стоял прямо, а вот смотрел куда-то в сторону. Ладони тоже при деле, каждая в кармане.
— ...Зиг хайль!!!
Блондины услыхали и одобрили, даже соизволили кивнуть. Тетка с киноаппаратом свесилась вниз, грозя выпасть наружу.
— Еще раз! — чужим, даже акцент пропал, голосом рявкнул Ангерер.
— Зиг хайль! Зиг хайль!..
— Scheisskerl! — эхом донеслось откуда-то сзади. И чтобы никто в сомнение не впал, эхо поспешило уточнить:
— Гитлер — scheisskerl!
Хинтерштойсер почувствовал знакомый глубинный скрежет. Это смеялся Огр.
— Гитлер — scheisskerl! Нацисты — сволочи! Дахау! Дахау! Дахау!..
Курц разлепил каменные губы:
— Пошли отсюда!
Сзади уже дрались.
10
— А что вас так удивляет, Марек?
Лекс (уже не мистер Мото!) извлек из кармана пиджака пачку сигарет, но, покосившись на Герду, открывать не стал, положив на скатерть.
— Политикой я никогда не занимался. Обычное частное предпринимательство, business. Китайские эскапады мне уже не под силу. Возраст, увы! Подрабатываю консультантом. Отыскал самое тихое место в Европе... Но кто же его знал?
Марек Шадов, как раз допивавший кофе, понимающе кивнул. О подобном работодатель любил рассуждать и в Шанхае. Зачем, поди догадайся. Не иначе, тренировался на подчиненном. Наивный взгляд, убедительная речь...
Ресторан был практически пуст. Постояльцы предпочитали заказывать завтрак прямо в номер. Марек и сам был не прочь, но... Хорошо, что на столике обнаружилось отдельное детское меню.
Лекс составил компанию. Герда, оценив ситуацию, ела молча и даже не вредничала, когда подали манную кашу.
— Плохо то, что скоро мне придется уехать на пару дней. Попались весьма трудные клиенты. Поэтому вашей проблемой займемся прямо сейчас. Делим ее на две части: то, что вы рассказать можете, имеете право, — и на остальное.
Легкий стук — ложка легла на край тарелки. Манной каше пришел конец.
— Потом закажешь мне ривеллу, — девочка встала, оглянулась.
— Там рояль, попрошу, чтобы открыли.
Лекс проводил ее взглядом, сжал губы.
— Марек... Только честно. Вы меня не проклинаете? С моей стороны — чистое хулиганство, но когда-то я сам оказался в весьма сходных обстоятельствах...
Девочка была уже возле рояля. Поспешивший подойти официант застыл вопросительным знаком.
