Пятьсот свирепых индейцев, прибывших от всех окрестных племен, присутствовали на этом Большом совете. Все краснокожие воины все время демонстрировали боевые приемы, чтобы поразить меня, как иностранца, своей ловкостью и смелостью.
Во время этих прыжков, криков, исступленных гримас каждый воин, точно одержимый пляской святого Витта, неистово дергаясь, словно на раскаленной сковороде, конвульсивно растягивал мускулы лица, перекатывал с одной стороны на другую сверкающие, безмерно выпученные глаза и скрежетал зубами, как если бы он находился в пылу битвы. Такие танцы граничили с эпилептическим припадком.
Я запоминал отличившихся, делая пометки у себя в уме. Рассчитывая уговорить некоторых кандидатов, на непыльную работенку за умопомрачительные по местным меркам деньги…
Это был воинственный шабаш, длившийся около десяти часов. Совет старейшин, услышав о моей просьбе дать людей, отклонил ее, сказав, что не доверяет белому.
Один местный мерзавец, сто десятилетний вождь Чакуайяль, перебирая ленты из змеиных шкурок, высказал свое мнение, что христианин вполне может иметь вместо человеческого — сердце броненосца… Старый интриган.
Тьфу, слушать противно, мелет пургу, словно старая баба! У которой язык длиннее коровьего хвоста. Такому бы придурку только пить, есть, да лапти плесть!
Глядя на это древнее лицо, на эти полуприкрытые облезшими ресницами глаза, нельзя было решить, что думает этот человек, но в то же время он весь был как бы пропитан жестокостью, неумолимой и необузданной. Той знаменитой восточной, бесстрастной и холодной жестокостью, какой ознаменовали себя в истории азиатские владыки, устраивающие пирамиды из сотен тысяч голов своих пленников и наполнявшие мешки человеческими глазами.
Другой вождь, огромный громила с крупным крючковатым носом, похожим на клюв хищной птицы, по имени Кинчаола, который вел церемонию, пошел еще дальше. Заявив, что у меня целых четыре сердца, к тому же он подозревал какие-то плохие мысли под моей черепушкой. Поэтому предлагал меня пытать у столба пыток, чтобы проникнуть в мои черные замыслы. Типа, стоит лишь почтенным вождям краснокожих захотеть и тогда любой язык можно развязать!
Одежда из невыделанной шкуры пумы добавляла дикости его физиономии. Этот великан, бугрящийся чугунными ядрами мускулов, даже не был вооружен, казалось, что он не сомневался в том, что расправиться с любым врагом, не прибегая к помощи оружия.
— Чужак! — разорялся он, кипя от злобы. — Чужак в нашем доме! Все мы, краснокожие братья, теперь осквернены перед богами! Убить его и тем заслужить милость великого Кудуани! Убить как собаку! Он не гость, потому, что обманом переступил границу нашей земли, никем не приглашенный, и тем самым дал мне право не считать его гостем. Я могу зарезать его и не осквернить законов гостеприимства. Но лучше все же начать с пытки!
Надобно признать, что краснокожие по части пыток большие мастера, импровизаторы…
Вот дерьмо!
Эти скоты ничего не понимают, для них все аргентинцы одна статья — бледнолицая собака, да и баста!
Вы думаете, простая штука вести переговоры с коренными американцами? Как бы не так! На свете нет народа такого осторожного, подозрительного и лукавого как здешние патагонцы. Заберут себе в немытые башки, что их обманут хотят — волами их не сдвинешь.
Молчать в таких ситуация не следует. Молчит только скотина, а человеку язык дан, чтобы огрызнуться, когда нужно. Впрочем, слов тут будет недостаточно. Надо поговорить с краснокожим на языке, который он обязательно поймет.
Видя, что дело плохо, я прикинул, что чем больше шкаф, тем он громче падает. Молча встал, подошел к этому верзиле и стремительным ударом локтя правой руки, нанесенным на едином дыхании, отправил головореза-индейца в глубокий нокаут. Без колебаний, без пощады. Вырубив его на половине фразы.
Это весьма позабавило других краснокожих, среди которых у Кинчаолы оказалось много завистников. И претендентов на его должность верховного вождя всех ахокнекенке. Впрочем, я щедро влил в рот поверженному индейцу добрую кружку неразбавленного спирта, отчего тот, очнувшись пришел в весьма веселое настроение. И даже расквашенный нос не мешал его бурному веселью.
Мне удалось наглядно объяснить этому вождю, что мы братья и, хотя у меня белый цвет кожи, я родился на той же земле. Не надо, чтобы появился между нами обман, злоба, месть…
Впрочем, большинству присутствующих не понравилась мое дерзкое поведение. Краснокожие на меня поглядывали с выражением, какое бывает только у посетителей кунсткамеры, насмотревшихся вдоволь на экспонаты.
Индейцы разом стали требовать, чтобы я принял участие в ритуальном поединке. Который и решит, кто прав, а кто виноват. Так как исход состязания решат духи.
— Мы можем простить такое неуважение, — заявил хитрый Чакуайяль, — только если дерзкий бледнолицый победит нашего чемпиона в «саксавуа». Если он одолеет — вы свободны от всякого наказания, а иначе оба белых пришельца станут нашими рабами.
Когда мне перевели предложение этого старикана, я не удержался от вопроса:
— А что такое саксавуа?
