– Я сейчас ещё чуток махну и песни петь буду. Пускай меня Виталя на лодочке катает – я пострадавший! Поплыли.
Лодки шли по реке друг за другом как привязанные. Колька и вправду попытался проорать какую-то песню, но вскоре затих.
Плавной лентой, изгибами прижимаясь к обрывистым берегам, кипя бурунами, река несла лодки быстро и ровно.
Пошёл ровный участок, и течение сразу стало слабее.
По левому берегу – лесок – деревца чахлые, низкорослые, но много. Лес, настоящий лес! По правому – обрыв, но небольшой, метра три, изъеден, размыт ручьями. Распадки полого уходят вверх, и открывается тундра, сливающаяся с горизонтом.
– Смотри! Кто это? – Вадим тронул Андрея за плечо. – Женщина!
Выбежала из леса.
По каменистому бечевнику к воде.
Зашла по колено, оступилась, чуть не упала.
Машет руками.
Андрей резким противоходом вёсел развернул лодку, погрёб к берегу.
На второй лодке заметили – следом.
Ткнулись одновременно носами, проскребли по камням чуть ниже того места, где в воде застыла женщина.
– Ненка, – шепнул Андрей Вадиму. – Лодку вытяни.
Стояла всё так же, по колено в воде, руки опустила – уже не машет, но и не подходит, словно опасается.
Молодая. Широкоскулая, загорелая.
Волосы чёрные, в пучок на затылке собраны.
Балахон – серо-коричневый, старый на ней, в заплатах белых, подпоясанный тонким чёрным ремешком, – длинный – подол в воде.
– Мадам! – проорал Колька. – Я счастлив приветствовать вас!
– Заткнись ты! – раздражённо посоветовал Виталий. – Не пугай её.
– Так она по-нашему, поди, не понимает? Туземцы. Сейчас будем на стекляшки меха выменивать!
Вадим заворожённо смотрел. Эта женщина, неожиданно выбежавшая из леса на берег и стоящая по колено в воде, изменила привычную реальность.
Театр. Сцена. Распахнулся занавес, открылся другой, загадочный мир, о существовании которого не догадывался.
Раздался собачий лай, заливистый, близкий. Оборвался.
Андрей не спеша шёл по мелкой гальке, по самой кромке берега, стараясь рассмотреть, что скрывается за деревьями.
Женщина вышла на берег и стояла, ожидая, когда подойдёт.
– Геологи? – первое, что спросила.
– Здравствуйте! Нет. Просто туристы.
– Туристам сюда не добраться, – произнесла задумчиво с недоверием.
– Так мы здесь случайно оказались. Хотели по одной реке сплавиться, а попали вот на эту. Как она называется, кстати?
Словно не слышала. Рассматривала Андрея, ребят, новые лодки, что уткнулись носами в берег в двадцати метрах ниже по течению.
И только сейчас Андрей разглядел, что совсем молодая, девчонка ещё, наверное…
– Лекарства есть?
– Смотря какие… – неопределённо ответил Андрей. – А что случилось?
– Деда… Умирает, – произнесла спокойно, как-то обыденно.
– Я врач. Где дед-то?
– Лежит, – махнула рукой в сторону леса.
Сама стоит, не двигается. Голову опустила, смотрит себе под ноги. Словно и не нужно ей ничего – ни лекарств, ни помощи, будто жалеет уже, что опрометчиво выбежала на берег, остановила лодки.
Как-то неопределённо стало вокруг. Пропала ясность и простота движения вниз по реке. Солнце уже по-особому высвечивало излучину, осыпавшуюся стенку каньона, что полого вздымалась на противоположном берегу. Лес – долгожданный, радовавший глаз своей ворвавшейся в каменистые распадки зеленью, – стал загадочно-тревожным.
Снова залаяла собака.
– Ну что? Пойдём посмотрим твоего деда? Веди.
Женщина повернулась, пошла в сторону леса.
Андрей крикнул:
– Колька, Вадим – вы оставайтесь у лодок. Виталий, давай со мной! – И направился следом.
Тропинка обозначилась сорванным с камней беломошником, который пепельно-серым ковром затапливал пространство между деревьями.
Прошли заросли ивняка и оказались на небольшой поляне, обрамлённой чахлыми ёлками и берёзами, по северному узловатыми и скрюченными. С краю поляны открывался прогал – было видно реку – вырывалась из-под нависающего берега, бурлила, сверкала волной на солнце, неслась куда-то.
На поляне стоял чум, покрытый то ли брезентом, то ли старыми, посеревшими от времени шкурами. Небольшой, метра четыре в диаметре, пучок кольев тычется в небо.
Деревянные нарты – высокие, вытянутые, распорки под наклоном – красивые, для бега созданы. Ещё одни – перевёрнуты – на них, как на вешалке, сушатся шкуры. Вон кучей оленьи рога, какие-то тряпки…
В стороне, между деревьями, верёвка натянута – сети висят серой скомканной паутиной. Вон ещё верёвка – на ней – шматы оленины кирпично-красные, обветренные, в глубоких порезах.
Кострище потухшее, угли подёрнуты серым пеплом, только с краю дымок еле-еле… Вокруг вытоптано, до земли, до камня.
Две собаки – лайки – чёрные с белым – словно из одного помёта. Одна – распласталась животом по земле, положив голову на передние лапы, а задние смешно вытянуты, и нет ей дела до пришедших. Другая – сидит рядом, подёргивает мелко ухом, смотрит настороженно.
Дед лежал на спине, на подстеленной шкуре, возле чума.
Издали казалось – груда тряпья.
Грязно-серая малица, мехом внутрь, бесформенная, широкая и длинная, как ночная рубаха. Голову закрывает капюшон – вот он – мехом наружу. Только седая бородка видна, задралась к небу.
