Аргонавты полностью

Но вот у какого-нибудь парня появляется причина взглянуть на права или кредитку Гарри, и наступает неловкий момент, когда дух товарищества между двумя братанами глохнет. Однако дружелюбие не испаряется в мгновение ока, особенно если разоблачению предшествовал довольно продолжительный обмен любезностями — например, с официантом на протяжении обеда.

Недавно мы покупали тыквы на Хеллоуин. Нам выдали маленькую красную тележку, и мы складывали тыквы в нее, тащась по полю. Торговались, картинно ахали и охали перед снимающим голову механическим зомби в человеческий рост. Мы получили мини-тыковки в подарок — для нашего милого малыша. И вот потребовалась кредитная карта. Парень на секунду застыл, затем сказал: «Это ведь ее карта, так?» — указывая на меня. Мне было его почти жаль — настолько отчаянно он хотел нормализовать ситуацию. Я должна была ответить «да», но волновалась, что от этого будет еще больше проблем (обычно я законопослушна, но знаю, что могу принять удар на себя, когда и если потребуется; это знание жгучим отпечатком живет внутри). Мы просто замерли, как обычно, а затем Гарри сказал: «Это моя карта». Длинная пауза, косой прищур. Обычно над сценой проплывает тень насилия. «Всё сложно», — наконец сказал Гарри, пробивая тишину. Наконец мужчина заговорил. «Нет, совсем нет, — ответил он, возвращая карту. — Совсем не сложно».

Осенью своей беременности — в так называемый золотой триместр — я через выходные в одиночку путешествовала по стране в поддержку своей книги «Искусство жестокости». Я быстро осознала, что должна буду променять горделивую самодостаточность на готовность просить помощи — поднять сумки на багажную полку, по ступенькам метро и т. д. Я получала эту помощь, признавая в ней великую доброту. Не единожды случалось, что военнослужащие брали под козырек, пока я шаркала мимо по аэропорту. Их дружелюбие было поистине шокирующим. В тебе — будущее; а к нему нужно быть милостивым (или, по крайней мере, к определенному образу будущего, который, по-видимому, я была в состоянии произвести на свет, а наши военные — защитить). Так вот он какой — соблазн нормальности, думала я, улыбаясь в ответ, скомпрометированная и лучезарная.

Но беременное тело в публичном пространстве еще и непристойно. От него исходит своего рода самодовольный аутоэротизм: интимные отношения имеют место и видимы другим, но решительно их исключают. И пускай военные отдают честь, а незнакомцы поздравляют или уступают место, эта приватность, эта связь может также и раздражать. Особенно она раздражает противников абортов, которые предпочли бы расчехлить «два в одном» еще раньше — на двадцать четвертой, двадцатой, двенадцатой, шестой неделе… Чем скорее расчехлишь «два в одном», тем скорее избавишься от одной из составляющих этих отношений: женщины с правами.

Все те годы, что я не хотела беременеть, — годы, проведенные за жестоким высмеиванием «овуляшек», — я втайне думала, что беременные женщины получают удовольствие от своих жалоб. Вот они: вишенки на торте культуры, почитаемые за то, что занимаются именно тем, чем должны заниматься женщины, — а они всё равно якобы не ощущают поддержки и страдают от дискриминации. Да ладно! Потом, когда мне хотелось забеременеть, но я не могла, мне казалось, что беременные женщины наконец получили свой торт, но им, видите ли, не нравится глазурь.

Я оплошала повсюду — оказавшись (и всё еще пребывая) в плену собственных надежд и страхов. Я не пытаюсь исправить здесь эту оплошность. Я просто ее вывешиваю.

А теперь — словно беременную бумажную куклу — поместите меня, читающую лекцию о собственной книге про жестокость, в «престижный Нью-Йоркский университет». После лекции известный драматург поднимает руку и говорит: Не могу не заметить, что вы ждете ребенка, и это наводит меня на вопрос: как вам удалось совладать со множеством мрачных тем [садизмом, мазохизмом, жестокостью, насилием и т. д.], будучи в положении?

Ах да, ну конечно, думаю я, врезаясь коленом в кафедру. Давайте престарелый белый патриций загонит докладчицу обратно в ее тело, чтобы все стали свидетелями дичайшего, оксюморонного зрелища: думающей беременной. То есть чуть более раздутой версии общего оксюморона: думающей женщины.