Но всё же начал приглядываться к выставленным на витринах товарам и очень скоро заинтересовался чёрной бархатной лентой. Золотая застёжка сзади, золотая подвеска с крупной жемчужиной спереди. Простенько, но со вкусом. Ничего лишнего.
Я прикинул, как украшение будет смотреться на шее Беляны, распахнул дверь и под пристальным взглядом охранника переступил через порог. Приказчик удивился — как видно младшие урядники пластунов Мёртвой пехоты к ним покуда ещё не захаживали, — но не растерялся и запросил за ленту ни много ни мало сотню целковых.
Повадки этой публики были мне прекрасно знакомы, так что я поднял его на смех и начал торг с трёх червонцев. Много чего выслушал о тонкой работе и о ценах на жемчуг, но разглагольствованиями торгаша не проникся и послал его к чёртовой бабушке. Сделал даже вид, будто собираюсь уйти, и в итоге сбил цену до шестидесяти монет. Наверняка и так изрядно переплатил, но сложно продавить продавца, когда попросту не ориентируешься в ценах.
Да и чёрт с ним! Легко пришли, легко ушли!
Но нет, конечно же — нет. Назвать эти деньги лёгкими у меня не повернулся бы язык. Пожалел на миг даже о столь существенных тратах, только не возвращать же покупку? Да и не дело с пустыми руками заявляться. Ждёт же, поди. Наверное.
Мысль эта отозвалась мурашками, но натянул на лицо излюбленное выражение Лучезара, выпятил подбородок и поспешил к усадьбе. Не удержался и срезал путь через переулочек, в котором схлестнулись с Красом — грязь подсохла, а дорога в месте упокоения двух тел, такое впечатление, слегка просела, но яму там точно никто не рыл. Это порадовало.
Главную усадьбу, как ни странно, под усиленную охрану не взяли. По скверику прогуливались двое черноводских морских пехотинцев, ещё один их сослуживец расположился у чёрного хода, а парочка стрельцов перекочевала на другую сторону улицы.
Я раскланялся со старыми знакомцами и только зашагал к парадному крыльцу, как наперерез немедленно выдвинулся один из караульных. И он не только загородил мне дорогу, встав посреди тропинки, но ещё и толкнул растопыренной пятернёй в грудь, пусть никакой необходимости в этом и не было. Захотел и толкнул.
Зря!
Жест его я предугадал, но ни отшатываться, ни отбивать руку в сторону не стал. Вместо этого толкнулся в ладонь щербатого молодчика своей волей, легко смял дух и попытался провернуть трюк, который некогда проделал со мной магистр Первоцвет, а именно — попробовал исказить связь разума и руки, только перестарался.
Рассчитывал, что болтавшийся на груди морского пехотинца амулет ослабит воздействие, но прямой контакт всё предельно упростил, и пальцы молодчика сами собой сжались в кулак, а кисть задёргалась. Караульному даже пришлось вцепиться левой рукой в правое запястье, лишь бы только обуздать взбунтовавшуюся конечность.
— Осторожней, лягушонок! — улыбнулся я. — А то так без лапок останешься!
Черноводских морских пехотинцев повсеместно именовали то лягушками, то жабами, и прозвища эти по вполне понятным причинам полагались ими крайне обидными. Молодчик оскалился, но его руку дёрнуло вверх с такой силой, что дурень едва сам себе нос не расквасил.
Второй караульный оказался сообразительней, он поспешно распахнул дверь и кликнул урядника. Головорез, повадками здорово напоминавший нашего Седменя, вышел на крыльцо с мешком в руках. Кинул его на землю и потребовал:
— Забирай и убирайся!
— Оскорбление действием старшего по званию карается плетьми или этого олуха сразу в штурмовики сошлём? — поинтересовался я и кивнул себе за спину. — А то у меня и свидетели есть.
Громила скользнул взглядом по нашивкам младшего урядника, затем посмотрел на стрельцов и объявил:
— Мой человек несёт караульную службу и потому был вправе остановить нарушителя любыми средствами!
— Несёт службу? Так и я не погулять вышел! — Я резко вскинул руку с растопыренными козой пальцами и коротко выдохнул: — Ша!
Морской пехотинец, только-только совладавший с судорогами, невольно шарахнулся в сторону, я воспользовался моментом и двинулся к крыльцу. Снизу вверх протягивать отмеченное печатями направление не стал, поднялся по ступеням, встал вровень с урядником и лишь после этого отдал ему бумаги. Тот быстро проглядел документ, бросил:
— Жди! — И развернулся к двери.
— Если не обнаружу своих вещей там, где их оставил, кому-то придётся ответить за воровство! — заявил я ему уже в спину.
Дядька молча скрылся в доме, ну а я спускаться за мешком, который, надо понимать, набили моими оставленными в усадьбе пожитками, не стал — не сказать, будто пошёл на принцип, просто решил не прогибаться даже в такой малости. Было страшновато и нервозно, парочка караульных глядела с откровенной злостью, и хоть с эдакими головорезами не пожелал бы повстречаться в глухом переулке ни один здравомыслящий человек, я лишь ещё сильнее задрал нос.
Вновь распахнулась дверь, но вместо хмурого урядника передо мной предстал один из слуг.
— Прошу! — сказал он, чуть отступая с прохода.
