'Это Кеба-то — евнух?', - не сдержавшись, Марина улыбнулась. Даже настроение поднялось, несмотря на надоевшее Ольгино нытье. Значит, с ней он — евнух? Замечательно! Еще бы не евнух — все силы растрачивает на Маринку. Разве что по выходным Ольге свеженьким достается. Но тут же вспомнила свою тревогу, и веселья как ни бывало.
— Слушай, Оль, все забываю у тебя спросить. Вот ты живешь очень бурной половой жизнью. А залететь не боишься?
— В смысле? С Лехой, что ли?
— Да неважно, — отмахнулась Марина. — От Лехи, от Кебы, от 'колокольчика'. Ты ж два года из одной постели в другую ныряешь. Ты никогда не боялась залететь?
— Забеременеть, что ли? — дошло до Ольги. — Естественно, боялась.
— И что, предохранялась тщательно, или я не все знаю? Ты, случайно, абортов не делала?
— Ты чо, дура? Какие аборты с моим единственным яичником? Мне если и посчастливиться залететь, так рожать придется хоть от козла. Я ж по первости опасалась, все старалась запомнить, с кем и когда, чтоб папашу можно было вычислить. Да все как-то проскакивало. Презервативы-то я не люблю — не выношу запаха паленой резины.
— А при чем тут паленая резина? — не поняла Марина.
— Ох, и дура ты неопытная! Я ж девушка темпераментная. Настолько, что на мужиках резина вонять начинает!
Расхохоталась мерзенько. Заметив испуг в глазах собеседницы, поспешно добавила:
— Утрирую. А чего это ты залетами заинтересовалась?
— Да так, ничего, — попыталась отмахнуться Маринка. Она уже выяснила все, что ей было нужно, и поняла — Ольга в этом вопросе не советчица.
— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовалась Ольга. — С этого места поподробнее. Залетела, что ли? А ну колись! Да не бойся, ты же знаешь, я — могила.
***
— Нет, Ген, ты представляешь, какая дура? Застукала своего художника с телкой в интересной позиции. Он ей заявил, что эта телка, в отличие от Маринки — само совершенство, а потом снова поманил ее пальчиком. И что ты думаешь? Вместо того чтоб послать его на хрен вместе с его тягой к прекрасному, она ему опять дала! И залетела! Он-то, ясен перец, жениться не собирается, а эта идиотка теперь не знает, как аборт сделать.
Он еще не осознал смысла сказанного. Внимание заострилось на Ольге, на ее горящем взгляде. Не разберешь — от восторга ли, или от возмущения. Радостный тон, с которым она сообщила новость Кебе, плохо гармонировал с возмущением. Значит, от восторга. Гену передернуло.
Ольга продолжала, не замечая неприязни в глазах жениха:
— Только представь, какая дура! Господи, какие же все бабы шлюхи! Только я одна у тебя умница. Да если б я в тебя не влюбилась до потери сознания, разве б я тебе дала? А эта… Господи!.. Да я бы с этим Арнольдиком срать рядом не села, а она от него аборт делать собирается. Понимаешь теперь, как тебе повезло? Такое сокровище отхватил, когда вокруг одни шлюхи скачут. Понял, спрашиваю?
Только теперь до него дошло. Маринка… Его Маринка… С Арнольдиком?!
— Понял, не дурак. Дурак бы не понял. А что за Арнольдик, говоришь? — поинтересовался сдержанно, хотя внутри все клокотало от гнева. И, похоже, от ревности.
— Какой ты невнимательный! Я же тебе десять раз эту историю рассказывала. Арнольдик, художник, гений непризнанный. Роман у них был, любовь дикая. Попользовал ее пару недель, а потом она его с другой застукала. Ну помнишь, я рассказывала? Он ей заявил: 'Нет предела совершенству'. А ты, типа, утрись и не кашляй. И после всего этого она опять ему дала, представляешь, дура какая? И, естественно, залетела!
— Это я уже понял, — прервал ее словесный поток Кеба.
В эту минуту Ольга была ему неприятна, как никогда. Интересно, все женщины такие? Перемывают косточки подругам, радуются их бедам и неудачам. Но, в сущности, она права — и про дуру, и про шлюху. 'Еще какая шлюха! Ты даже не догадываешься!'
Одновременно с брезгливостью червячок ревности в его душе превращался в могучего змея-душителя. Как же так, ведь он был к ее услугам каждый день, кроме выходных. Ей что, мало его было? Или настолько ненасытна, что двух дней без мужика выдержать не может? И правда — какая же дрянь! А он-то, он!..
А что 'он'? Он ничего. Просто погряз в ней по уши — не выбраться на волю. Совсем уж было в шлюховатости ее разуверился. Да и шлюховатость эта все меньше в последнее время проявлялась. Чаще человечность во взгляде обнаруживалась. Нежность, доверчивость. Это так не вязалось с ее привычным циничным обликом. Гена уж всерьез стал подумывать, а не разорвать ли помолвку с Ольгой. Не то чтобы жениться на Маринке собрался — об этом и речи быть не могло. Но с каждым днем все больше убеждался, как непреодолима пропасть между ним и Оленькой. А главное — не было ни малейшего желания эту пропасть преодолеть. Ему б такую как Маринка найти. Почти такую. Убрать бы ее цинизм, доступность, легкомысленность.
А она, оказывается, за его спиной крутила с Альбертиком. Или Арнольдиком — как бишь его? И только ли с ним?
— Когда, говоришь, этот Арнольдик возвернулся в родные пенаты?
— Чего? — не поняла Ольга. — В какие пенаты?
— Ну, к Маринке. Когда он ее пальчиком поманил?
