И что в ней есть такого, чего бы ни было в Оленьке? Более ловка и изощренна? Ничуть! Оленька куда скорее обучилась постельным премудростям — уже через неделю можно было звание героя сексуальных подвигов присваивать. Маринка же, повидавшая Крым и Рим, по сравнению с ней — первоклашка. Странное дело — судя по ее поведению, по немыслимому цинизму, давно счет партнерам потеряла. А раскрепоститься до Оленькиной степени так и не смогла. Что никоим образом не делало ее менее желанной в постели.
Есть в ней что-то такое, что не позволяло от нее отказаться. Или это просто Генка так слаб, а остальные очень даже легко отказываются? Что там за история с художником была у нее? Надо бы у Оленьки поинтересоваться. Когда она рассказывала — ему на Маринку было наплевать, слушал вполуха. Может, она еще что-то про нее рассказывала, а он забыл? Наверняка рассказывала. Недаром ведь не иначе как дурочкой подругу называет.
Дурочка и есть. Неразборчивая, ненасытная дурочка. И дрянь редкая: это ж надо, собственной подружке козни строит в качестве свадебного подарка!
Впрочем, Гена сам виноват. Именно от него исходила инициатива. С другой стороны — а что ему оставалось делать? Она только юбкой махнула в дверном проеме — Генка и спекся. От него уже ничего не зависело. Попробуй устоять, когда…
Что ж в ней такого, что устоять нельзя? Загадка природы. В постели Ольге определенно уступает. А внешне уступает? В лице — скорее да. В фигуре — однозначно выигрывает.
Выходит, Кеба на ее фигуру повелся? Только на фигуру, и все?
Нет, не в фигуре дело. Хороша, да — никто не спорит. Всё при всем. Но… Нет, ни при чем фигура. И секс по большому счету тоже не при чем. Потому что просто смотреть на нее, целовать веснушки на спине — удовольствие ничуть не менее острое, чем непосредственно секс. Даже просто лежать рядом и молчать — редкое удовольствие! С Оленькой так помолчать не получается. Если они не занимаются сексом — она тарахтит без умолку. О том, как ей с ним хорошо. Как она его любит. Как здорово он ее удовлетворяет. Как любит она заниматься с ним сексом. Что она устала, но — странное дело — снова хочет его. Для кого странное? Кебу это давно перестало удивлять. Секс, секс, секс — единственная ее излюбленная тема. Последнее время еще о предстоящей свадьбе говорит. И тоже без умолку.
Маринка же рот открывает редко. Лучше бы она его вообще не открывала — одни гадости из него вылетают, пошлости. Про расплату натурой, про то, что для нее это дело привычное. Про 'что имею, то и введу'. Будто ей доставляет удовольствие шокировать его своей распущенностью.
Да он и так об этом ни на минуту не забывает! Если бы не это — он, может, и раздумал бы на Оленьке жениться. Умом, может, и выбрал бы Оленьку, а сердцем — на Маринке бы остановился. Именно сердцем, не телом. Хотя тело от нее тоже не отказалось бы. Пусть Оленька у него к сексу более приспособленная, но с некоторого времени как сексуальный объект совершенно перестала его интересовать.
При чем тут сердце? Сердце — это когда любовь. Значит, сердце выбрало бы Оленьку. Но когда он думал о ней — сердце молчало. За нее говорил только разум. Раньше в ее пользу высказывалось и тело, но теперь оно присоединилось к сердцу.
Эх, если б только Маринка не была такой распутной! Но 'если бы' да 'кабы' в расчет не берутся. Попробуй, женись на такой. От ревности сдохнешь. И от стыда перед друзьями да соседями.
Значит, Оленька.
Но как на ней жениться, когда от нее у него уже давно ничего нигде не шевелится — ни в голове, ни в сердце, ни тем более в душе. Даже в штанах — и то полный игнор. Впрочем, это как раз наименьшая из проблем: после свадьбы из его жизни уйдет Маринка, и тогда снова все зашевелится по-прежнему.
Но о том, что Маринки не станет, думать не хотелось. И о 'после свадьбы' не хотелось. Как и самой свадьбы.
С другой стороны, приготовления к торжеству давали ему возможность побыть с Маринкой. Раньше Оленька постоянно была рядом. Теперь же забегалась, захлопоталась так, что только ночевать и приходила. Зато ночевала всегда у него — как подали заявление в загс, перестала прятаться от матери. Жили вроде вместе, но как-то врозь.
Он и сам теперь дома лишь ночевал. Во-первых, до позднего вечера не отпускал Маринку. Во-вторых — домой теперь шел, как на Голгофу. Каморка теперь его дом. Только там он чувствовал себя в своей тарелке, самим собою. Потому что женщина рядом была та, которую он желал не только телом, но и сердцем. А разум вопил истошно: беги от нее, Генка, она прокаженная! Нельзя любить слишком доступную женщину.
