Гиена ненавидела весь род человеческий. Не потому, что люди не любили ее и награждали самыми скверными и обидными кличками за то, что падалью питалась, за то, что хвост некрасиво поджимала, за вороватость, которая чудилась им в осторожных, движениях зверя. Нет, не поэтому. Гиена слишком хорошо изучила нрав двуногих, подслушивая их разговоры в кибитках и шатрах, слишком хорошо ей была известна цена их улыбок и льстивых слов… «Люди гораздо хуже гиен, и даже хуже шакалов, — много раз повторяла она, в полнолуние сидя у подножия неуклюжей каменной бабы, — свои мерзости и гадости они любят приписывать зверью…» В полутьме непрочных жилищ верные своему Господину подданные шептали о том, что в стены строящихся дворцов он повелевает замуровывать плененных в Гималаях великанов с необычными красными глазами и белыми, как лунный свет, волосами, чтобы стены стояли вечно и были крепки, как никакие другие стены на свете. Шептали своим молчаливым женам о том, что Владыка приказывает по ночам своим стражникам бесшумно проникать в дома тех, кого он признал правыми в спорах, забирать у них медь, драгоценности и серебро, и умерщвлять укусом неизвестных лекарям черных змей с голубой полоской на плоской голове. С первыми лучами рассвета входила в шатры и кибитки легенда о жене Владыки, которая зналась с тенями предков и научила своего мужа пить от всех хворей, порчи и проклятий молоко странной птицы Гуарокс, черные перья которой складывались на белых крыльях в причудливые иероглифы… Подслушала гиена торопливый рассказ приехавшего из столицы Луны и Солнца человека о том, что сын Владыки сумел заманить гордую птицу Гуарокс в обычные сети, а не шелковые, и отрубить ей голову. Одним взмахом меча, подаренного ему отцом. И Владыка состарился сразу же, за три минуты, после того как превратились в золу все жившие во дворце тени предков, и трижды ухнул неизвестно откуда взявшийся в царской опочивальне оранжевый филин…
Тем временем черная пыльная туча все ближе и ближе подкатывала к холму, на котором сидели шакал и гиена. Различимы стали рогатые шлемы всадников, слышно было ржание их лошадей и звон оружия. Впереди мчался сын Владыки, смуглый, с черными тонкими усами, вымазавший себе лицо мертвой грязью в знак великой печали и скорби. Но в глазах его уже светился огонь жестокости и высокомерия Власти.
– Падай на брюхо, на брюхе ползи, дура!– пролаял, вернее, проблеял шакал. – О, да воссияет твой свет над нами, Новый Владыка, добрейший из добрейших, мудрейший из мудрейших…
– Ах ты шакал, – сын Сына Солнца и Луны резко осадил коня, – где же ты научился так льстить человеку?
Шакал смог только еще плотнее прижаться к земле и проскулить что-то жалкое и невразумительное,
– Ладно, мерзость, живи!– и новый Владыка ударил нагайкой поруке телохранителя, хотевшего было подсадить копьем распростершуюся в пыли тварь. – Он мне нравится, не убивай его, а брось ему кусок конины! Льстецов надо подкармливать… Жри, мерзость!
Я шакал, хоть не был голоден, и кусок от страха в горло не лез, принялся чавкать и закатывать глаза от показного удовольствия.
– А что же ты не ползешь ко мне на брюхе? – спросил надменно Владыка у застывшей, как изваяние, гиены. – Или сияние моего величия так ослепило тебя? Или страх моего могущества лишил тебя сил двигаться?
Гиена молчала… Что проку говорить с тем, у кого на мече чернеют пятна отцовской крови и кто бросил собственную обезумевшую от ужаса мать на дно глубокого колодца у конюшен? Нет тех слов у гиены, которые это подобие человека могло бы понять.
– Почему ты молчишь? – нахмурился царский сын, не обращая внимания на ропот всадников, недовольных внезапной остановкой в пути. — Почему ты молчишь, убогая?!
Гиена медленно подняла голову. В эту минуту она чувствовала себя не грязной, вечно голодной бродяжкой, ковыляющей на трех лапах, а черной гладкой пантерой, грациозности и силе которой завидовали все звери.
– Это ты убог, царь, — произнесла она неожиданно сильным голосом, — убог ты сам, и весь род твой… Жаден ты сам, и весь род твой. Жесток ты сам, и весь род твой… Звериная кровь чище, чем та муть, что бежит у тебя в жилах, самонадеянный убийца!
Их взгляды встретились: желтая звериная искра вспыхнула во взоре царя, в горле пересохло, а смотрящая на него снизу морда гиены странно вытянулась и плюнула в лицо Владыки жарким пламенем.
– Убей ее!!! – закричал телохранителю царь, ослепленный этим плевком. — Убей эту тварь!!!
Но руки телохранителя словно налились свинцом, он не смог поднять копья и поразить дерзкого зверя. Кони захрапели и попятились, а черная пыль превратилась в тяжелый серебристый порошок. Гиена поднялась на лапы, потянулась выгнув спину и, все еще чувствуя себя царицей-пантерой, пошла прочь…
