Паола поджала губы и сказала, словно оправдываясь:
– Когда-то я могла процитировать этот сонет целиком, но теперь помню только первое четверостишие. – Она вынула из мыльной воды серебряные столовые приборы, ополоснула их под горячей водой и положила на полочку-сушилку над раковиной. – М-да, если так пойдет и дальше, скоро тебе позвонят и скажут, что я заблудилась и не знаю дороги домой.
Брунетти глянул на наручные часы, поцеловал жену и, так ничего и не ответив ей, отправился в «Ла Фениче».
Комиссар так торопился увильнуть от дальнейшего обсуждения итальянской поэзии, что в театре оказался за пятнадцать минут до окончания спектакля. Брунетти показал удостоверение капельдинеру у служебного входа и сообщил, что сам пройдет за кулисы. Капельдинер особого интереса к нему не выказал, напомнил только, что лифт – слева.
Выйдя из лифта на сценическом этаже, Брунетти увидел своего ровесника, одетого похожим образом (в костюме и галстуке), и спросил у него, как пройти за кулисы. Мужчина, который держал пачку документов, махнул рукой, указывая куда-то вперед, и ответил, что, оказавшись на месте, он сам все услышит и поймет, после чего ушел, даже не поинтересовавшись, кто он, собственно, такой.
Брунетти последовал указаниям, и вскоре слабо освещенный коридор привел его к звуконепроницаемой двери, за которой тем не менее гремел оркестр. Комиссар открыл дверь как раз в тот момент, когда бедолага Марио упал, сраженный пулями полицейских-римлян, и чуть не оглох от грохота и громких голосов. Музыка, непонятная суета тут и там, голоса… Когда его глаза привыкли к яркому свету, Брунетти прошел вперед и остановился за спинами у трех рабочих сцены, которые, сложив руки на груди, наблюдали за представлением. Еще двое разговаривали по мобильным. На сцене в это время царила Флавия: в драгоценной диадеме и красном платье со шлейфом она в который раз стояла на парапете замка Сант-Анджело, объявляя о своей неминуемой смерти. И вот она прыгает, и снова гремит музыка, и занавес медленно закрывается… Один из рабочих сцены переключил внимание на экран
Как и в тот вечер, когда Брунетти с Паолой были в зале, зрители предсказуемо встретили самоубийство Тоски и финальные аккорды бурной овацией – ведь талантливым было не только пение, но и актерская игра. Комиссар отодвинулся на пару метров в сторону, чтобы видеть сценическое пространство по эту сторону занавеса, где певцы в это время собирались в группу, переговариваясь и пересмеиваясь.
Мужчина, державший блокнот-планшет, замахал рукой, приказывая трем ведущим персонажам встать потеснее, по центру, а остальным разойтись к кулисам. Занавес приоткрылся, и трое певцов, все чудесным образом возвращенные к жизни, явились перед публикой, которая встретила их громом аплодисментов. Вскоре Флавия вывела на авансцену дирижера – того самого, о ком за ужином у графа Фальера отозвалась как о «воинствующей посредственности», – а сама отошла назад и тоже стала аплодировать. Потом все четверо взялись за руки и занавес закрылся.
Со своего места Брунетти видел, как артисты поочередно выходят из-за занавеса к рампе, чтобы получить свою долю оваций. Видел, как Флавия надевает улыбку и ее лицо начинает светиться от удовольствия на виду у публики. И как быстро эта улыбка гаснет, стоит певице вернуться за кулисы.
Аплодисменты все не стихали, и помреж резко хлопнул в ладоши и потянул край занавеса с одной стороны, приоткрывая его, чтобы «звездная четверка» могла выйти на сцену. Он хлопнул еще раз, громче, но посмотрели в его сторону только трое. Тоска, которая как раз пила воду, отдала стакан костюмерше; Скарпиа начищал туфли, вытирая их по очереди о свои же штаны; Каварадосси засовывал
