- Здравствуйте! Рада познакомиться, - ответила я, расценив эту фразу как знакомство. А как еще можно было ее понять, когда в одном предложении используются два имени?
- In-sibar, Kristiina! Iphirifis Margota.[53]– сказала женщина, добродушным тоном, а потом добавила уже более снисходительно, - Vat salim’to ik caset?[54]
- Ha, mahe. Yate salim’to ik caset. Re lu-otkhe salimin yate![55] – говорила Марунта маме. Вот теперь я точно ничего не понимала. Единственное знала точно так это то, что они разговаривают обо мне, поскольку женщина смотрела на меня и кивала.
- Starxiv, cha nib bazhe fasapir. Lu-otkhe in-valim lasdaf’to la ves acher gafilinestarmin.[56] - очень грустно ответила ей мама. На лице Марунты читалась скорбь. Неужели, пока ее не было дома, здесь что-то случилось? Я даже сама стала грустить. В этот момент мне вспомнилась моя милая и наивная мама. Как бы мне сейчас хотелось вот точно также прижаться к ней… Зря я стала ее вспоминать. На глаза даже слезы навернулись.
Марунта тяжело вздохнула и подняла на меня свои грустные глаза. Жестом она позвала меня к себе и предложила присесть. Наконец-то я ушла с порога. Когда я сделала всего пару шагов, мне открылась большая комната с теми же рисунками на стенах и настоящей мебелью. Чуть поодаль от Марунты и ее мамы стоял достаточно большой стол, на вид он был плетеный. А возле стены, куда и показывала Марунта стоял небольшой диванчик. Вообще-то он больше походил на плетеную из каких-то толстых и прочных по всей видимости прутьев скамейку, накрытую тканью. Но это было так аккуратно выполнено, что даже не хотелось тревожить. Не хотелось испортить. Но я, тем не менее, села.
- Mahe, ikasty yate kilas, ut-sibar.[57] - проговорила Марунта и повернувшись ко мне спиной, вышла из комнаты. Послышался какой-то странный звук из комнаты, в которую вошла девушка. Я нахмурилась, а Маргота лишь махнула рукой. Теперь ко мне повернулась ее мама. Женщина взяла меня за руку и вновь подняла. Она осматривала меня так, будто портной или продавец. Обойдя меня со всех сторон, она вновь пригласила меня присесть. Я мирно повиновалась. Смысл сопротивляться? Я в их доме, ничего плохого они мне не делают. Я села, а женщина тоже куда-то ушла. Мне хотелось встать и пойти за ней. Но я не стала, может быть так и задумывалось?
Я стала рассматривать комнату. Сейчас, сидя на достаточно мягком диванчике, я заметила, что мои ноги находятся на чем-то мягком. Я опустила глаза. Оказалось, что прямо перед диванчиком лежит небольшая дорожка. На вид она не должна быть мягкой, но в действительности, она нежная почти как шелк. Мой взгляд скользнул дальше по полу. Там, впереди, стоял овальный стол и шесть стульев, а под ними лежал небольшой палас овальной формы и по качеству идентичный дорожке у диванчика. При чем размер этого паласа был ровно по границе стульев, то есть если стул нужно будет отодвинуть, то на паласе останутся только твои ноги, а сам стул уйдет уже за его границы. Мне это показалось странным и интересным одновременно. По правую руку от меня стоял небольшой стеклянный столик на ножке. Для чего он предназначен оставалось только догадываться, поскольку в данный момент он был пуст.
Вновь послышался звук, будто что-то сначала тянули, а потом просто бросили на пол. И снова звук был из той комнаты, куда удалились и Марунта и ее мама. Двухстворчатая дверь распахнулась и ко мне вышла Маргота. В руках у нее было много всякой одежды, и вся она была блеклых цветов. Женщина подошла к столику и аккуратно все положила на него. Двумя руками она дала понять, что мне опять нужно встать. Я послушалась. Теперь я точно знала, что происходит – они просто решили меня одеть в не рваную, и скорее всего, по их мнению, более приличную одежду. Женщина начала поочередно брать из стопки одну вещь за другой и прикладывать ко мне. По ее мотанию головой я понимала, что она, слава Богу, не собирается на меня одевать, и к сожалению, то безобразие, которое отобрали для меня.
Я тихо стояла и ждала приговора, когда вновь раздались странные звуки и двери в комнату распахнулись. Марунта вернулась. На ее лице было что-то необъяснимое, какая-то странная смесь подавляемого смеха, удивления и напускаемой серьезности.
- Mahe, ut dafirs, cha nib kilas yate qul’to piojor. Ut ip-jon wibokm ti-cha mazef. In-sibar![58] - сказала девушка серьезным тоном, сквозь ели сдерживаемую улыбку.
- Hase salim! Re piobir, cha jony ruenif lasdaf inau pi viva kilas.[59] - несколько обиженно и одновременно строго ответила ей мама и тут же стала сгребать всю одежду. У меня как от сердца отлегло. Видимо, Марунте, также как и мне, не очень нравиться все, что она принесла.
- Ut salim, mahe, salim.[60] - грустно ответила Марунта, даже не поднимая на мать глаза. Мгновенье спустя она протянула мне руку и медленно кивнула. Я ответила на приглашение.
