Все жильцы, находящиеся в этот момент во дворе, раскрывают свои рты от изумления.
Управдом подбегает к нему и говорит:
– Как понять это, Иван Николаевич? Судя по письму, мы думали, что вы в другом виде.
Приехавший берет управдома под руку и говорит ему:
– Любезный друг! Конечно, я поступил, видимо, неправильно, жестоко и так далее. Но суровая жизнь заставила меня задуматься. Я подумал: ничего, если меня убьют, но, если я потеряю руки или ноги, что будет со мной? Я живо представил себе эту картину и в тот момент решил сделать то, что я сделал. И в этом не раскаиваюсь, потому что теперь знаю, с кем надо жить, ибо брак – это не только развлечение.
Управдом говорит:
– Конечно, вы немного перегнули в своем испытании. Это, как говорится, запрещенный прием. Но раз сделано, так сделано. От души поздравляем вас с орденом Красного Знамени.
Тут наш муж поднимается в свой этаж, к первой своей жене, Анне Степановне. И что там происходит в первые пять минут, остается неизвестным.
Известно только, что сын Петюшка по собственной инициативе бежит в верхний этаж и вскоре оттуда приносит папин чемодан с бельем и носильными вещами.
В тот же день Иван Николаевич объясняется с Ритой. Он просит у нее прощения и целует ее руки, говоря, что он вернулся другим человеком и что к прошлому нет возврата.
Они расстаются скорее дружески, чем враждебно. Конечно, молодая женщина досадует на него. Но досада ее умеренна, ибо за время отсутствия мужа ей понравился другой человек. И теперь она рассчитывает выйти за него замуж.
В этом году мне понадобилась фотокарточка для пропуска. Не знаю, как в других городах, а у нас на периферии засняться на карточку не является простым, обыкновенным делом.
У нас имеется одна художественная фотография. Но она помимо отдельных граждан снимает еще группы и мероприятия. И, может быть, поэтому слишком долго приходится ждать получения своих заказов.
Так что, являясь скорее отдельным лицом, чем группой или мероприятием, я побеспокоился заранее и заснялся за два месяца до срока.
Когда мне подали мои фотокарточки, я удивился, как не похоже я вышел. Передо мной был престарелый субъект совершенно неинтересной наружности. Я сказал той, которая подала мне карточки:
– Зачем же вы так людей снимаете? Глядите, какие полосы и морщины проходят сквозь все лицо.
Та говорит:
– Обыкновенно снято. Только надо учесть, что у нас ретушер на бюллетене. Некому замазывать дефекты вашей нефотогеничной наружности.
Фотограф, находясь за портьерой, говорит:
– А чем он там еще, нахал, недоволен?
Я говорю:
– Неважно сняли, уважаемый. Изуродовали. Разве ж я такой?
Фотограф говорит:
– Я опереточных артистов снимаю, и то они настолько не обижаются. А тут нашелся один такой, морщин ему много… Объектив берет слишком резко, рельефно… Не знаете техники, а тоже суетесь быть критиком.
Я говорю:
– На что ж мне рельеф на моем лице – войдите в положение. Мне бы, – говорю, – просто сняться, как я есть. Чтоб было на что глядеть.
Фотограф говорит:
– Ах, ему еще глядеть нужно. Его же сняли, и он еще на это глядеть хочет. Капризничает в такое время. Дефекты видит… Нет, я жалею, что я вас так прилично снял. В другой раз я вас так сниму, что вы со стоном на карточки взглянете.
Нет, я не стал с ним спорить. Неважно, думаю, какая карточка на пропуске. И так все видят, какой я есть.
И с этими мыслями являюсь в отделение. Сержант милиции стал лепить карточку на мой пропуск. После говорит:
– По-моему, на карточке это не вы.
– Где же, – говорю, – не я. Уверяю вас, это я. Спросите фотографа. Он подтвердит.
Сержант говорит:
– Всякий раз фотографа спрашивать, это что же будет. Нет, я хочу на карточке видеть данное лицо, без вызова фотографа. А тут я наблюдаю совсем не то. Какой-то больной сыпным тифом. Даже щек нет. Пойдите переснимитесь.
– Товарищ, – говорю, – начальник, войдите в положение…
– Нет, нет, – говорит, – и слышать ничего не хочу. Переснимитесь.
Бегу в фотографию. Говорю фотографу:
– Видите, как слабо снимаете. Не наклеивают вашу продукцию.
Фотограф говорит:
– Продукция самая нормальная. Но, конечно, надо учесть, что для вас мы не засветили полную иллюминацию. Снимали при одной лампочке. И через это тени упали на ваше лицо, затемнили его. Однако не настолько они его затемнили, чтоб ничего не видеть. Эвон как уши у вас прилично вышли.
– Ну хорошо, – говорю, – уши. А щеки, – говорю, – где? Уж щеки-то, – говорю, – должны быть как принадлежность человеческого лица.
Фотограф говорит:
– Не знаю. Ваших щек мы не трогали. У нас свои есть.
– Тогда, – говорю, – где же они, мои щеки? Я, – говорю, – две недели провел в доме отдыха. Четыре кило веса прибавил. А вы тут одной своей съемкой черт знает что со мной сделали.
Фотограф говорит:
– Да что, я себе взял ваши щеки, что ли? Кажется, вам ясно говорят – затемнение упало на них. И через это они не получились.
Я говорю:
– А как же тогда без щек?
– А, – говорит, – как хотите. Переснимать не буду. Всех переснимать – это я премии лишусь и плана не выполню. А мне план дороже вашей нефотогеничной наружности.
Посетители говорят мне:
