Зардевшись от этих слов, писательница скромно заявила собравшимся, что такую высокую оценку она не может принять на свой счет, а относит ее к достижениям сельскохозяйственной артели, о которой она писала.
Это заявление писательницы спутало дальнейших ораторов и перекинуло разговор на дела сельхозартели и, в частности, на приусадебные участки, о которых в повести шла речь. По этой причине собравшимся так и не удалось сколько-нибудь суммировать свои разрозненные мнения о повести «Раскрасавица весна».
Такой разнобой в критических суждениях несказанно удивил моего соседа – страстного любителя литературы и, кстати сказать, весьма известного инженера-станкостроителя. Склонившись ко мне, он яростным шепотом спросил:
– Ну знаете ли, если б у нас на производственном совещании случилось бы нечто похожее, то нам пришлось бы к черту свернуть все станкостроение!
– Наше дело несколько сложнее вашего, – ответил я. – В нашем деле – сколько людей, столько и мнений.
– Но это неправильно! – снова яростным шепотом воскликнул инженер. – Критика – это наука, а не вкусовщина. И, стало быть, в вашей корпорации должно восторжествовать единое и справедливое мнение об этой дрянной повести!
– Да, это так, – согласился я. – Но, увы, на практике у нас этого почему-то не получается.
После обсуждения инженер сказал, поглядывая на меня, как на провинившегося школьника:
– Да-с, теперь мне понятно, откуда берутся литературные неувязки. У вас нет должной критики – этой основы всех производств.
И тут, до боли сжав мою руку, инженер воскликнул:
– Нет, я нашел выход! Клянусь вам! Критикой должны заниматься люди авторитетные, умные, с безукоризненным вкусом.
– Вы правы, – согласился я, – но и в этих условиях могут произойти досадные неожиданности.
– Какие неожиданности? – удивился инженер.
– Многие неожиданности, которые будут зависеть от внутренних свойств характера критика…
Так беседуя, мы с инженером направились к выходу.
У дверей мы повстречали писательницу, автора повести «Раскрасавица весна».
Алый румянец волнения уже погас на ее щеках и сменился теперь непомерной бледностью. Поглядывая куда-то вдаль, писательница спросила нас скорее механически, нежели с чувством:
– Ну а как вы нашли мою повесть?
Мне удалось промолчать, а инженер, внутренне заметавшись, негромко сказал:
– Изумительная повесть…
Почти не слушая слов, писательница удалилась. Растерянно поглядывая на меня, инженер пробормотал:
– Иначе неловко было сказать ей прямо в глаза…
Ужасно нахмурившись, инженер добавил к своему бормотанью:
– Черт знает, что такое… Нет, я не мог бы работать в вашем деле… Это трепка нервов…
Как-то осенью я повстречал на улице знакомую девушку Люку Н. Года четыре назад она закончила литературный вуз и вскоре после этого написала сгоряча несколько повестей и рассказов.
Один ее посредственный рассказ был напечатан в журнале, а остальные произведения, как говорится, не увидели света.
И вот теперь, встретившись с Люкой, я спросил, как обстоят ее литературные дела. Она изумленно воскликнула:
– Как? Вы разве не знаете? Еще два года назад я окончательно рассталась с литературой.
– Почему же так?
На этот вопрос Люка бурно и гневно заговорила:
– Нет, в литературе невозможно работать. Редакторы слишком энергично вмешиваются в наше дело – правят, утюжат, лакируют, причесывают всех под одну гребенку. Этим стирается авторская индивидуальность. Любое произведение, побывав в руках редактора, становится лакировкой жизни. Все это превращает литературу в канцелярское занятие.
Я спросил Люку – чем она теперь занята. Она ответила:
– Сейчас я работаю фотокорреспондентом. И откровенно скажу – чрезвычайно довольна этой специальностью. Это искусство требует не в меньшей мере и вдохновения и творчества… Кстати, не хотите ли пойти со мной в зоосад – мне там надо заснять нескольких зверюшек.
Мы пошли в зоосад. Там Люка сняла «Лейкой» десятка два хищников. И, сияя от удовольствия, сказала, что эту свою плодотворную работу она хотела бы завершить одним лирическим снимком – катанием ребят на ослике.
На площадке зоосада стояла толпа ожидающих ребят. В небольшую приятную колясочку усаживалось пять-шесть малышей. И серенький обшарпанный ослик нешибко катил эту детвору по круглой дорожке сада. Нам было забавно смотреть на ребят, ошеломленных новизной впечатлений.
Люка долго не снимала ребят, и я терпеливо ждал, когда ее посетит вдохновение. Но когда ослик раз пять-десять тупо и уныло пробежал возле меня, то я почему-то преисполнился к нему сильной ненавистью и, не желая более глядеть на его занятие, стал поторапливать Люку. Я ей сказал:
– Да вот снимите хотя бы эту группу ребят.
На это Люка сказала:
– Нет, нет, эта группа ребят решительно не годится. Я хочу, чтобы в группе была какая-нибудь особенная девочка – такая, знаете ли, как куколка – в шелковом плиссированном платьице, в завитых кудряшках и с огромным бантом на боку.
– Люка, – осторожно спросил я, – вам редактор велел заснять такую девочку?
– Нет, – ответила Люка. – Но мне самой кажется, что это украсило бы мой снимок.
