— Не, Даш, тут уж вряд ли. А насчет Яна… Недаром Абрамов-старший требует переквалифицировать статью. Преднамеренное покушение на убийство — это они загнули. Ян, конечно, далеко не цветочек аленькой, но и не идиот последний.
— Саша, ему такой большой срок грозит, — зажмуриваюсь и сглатываю.
Нервы ни к черту. Как подумаю об этом…
— Ты не накручивай себя заранее. Главное, что Каримовский отпрыск вернулся к нам с того света.
— Слава богу.
Свечи и за его здоровье в церкви ставила.
— А скажи, Ян по-прежнему не идет на контакт с отцом? — собирает пышную гриву наверх.
— Нет.
— И со своим адвокатом?
— И с адвокатом. Ни с кем не разговаривает. Молчит и все.
Она кивает и в задумчивости закусывает нижнюю губу.
— И ты пыталась к нему приходить, — скорее утверждает, нежели спрашивает.
— Пыталась, — сглатываю и вытираю слезы рукавом толстовки. — Он даже не выходит ко мне. Отказывается.
Вот только позавчера дело было. Передала книжку и снова ушла ни с чем.
— Рома тоже самое говорит, — вздыхает она, закрепляя хвост резинкой. — Блин, вот хоть ты тресни, не могу представить Кучерявого с ножом в руках! Ян — тот еще отморозок, и я охотно верю в то, что он забил кулаками Каримова до полусмерти, но чтобы вот так потом подставиться…
— Боевой нож ручной работы принадлежит Руслану. Игорю Владимировичу удалось узнать, где он его приобрел.
— А вот это уже неплохо. Полагаю, Каримов хотел использовать его для самообороны, — повторяет она версию нашего адвоката. — Но не успел… Скушай что-нибудь, пожалуйста.
— Не могу, Саш, — признаюсь я честно. — Не лезет.
— Ладно, не мучайся, но чай-то выпей, он на травках. Немножко снимет напряжение.
Заставляю себя сделать пару глотков и отставляю кружку.
— Значит, Ян поступил туда же, куда и ты? — вопросительно вскидывает бровь.
— Да.
— Я искренне надеялась на то, что его замучает совесть. Даже сказала ему об этом, — отщипывает кусочек от круассана. — Дурной, такую жесть наворотил тогда с тобой… Считай сам себе яму вырыл.
— Сейчас это не имеет значения, Саш. Важна только его свобода.
— Это да, — соглашается она со мной.
— Поверь, несмотря на то, что произошло между нами, меньше всего на свете я хотела, чтобы он сломал свою жизнь вот таким образом.
Вспоминаю то, что говорила ему — и волосы на затылке встают дыбом.
— Да все я понимаю, Даш. Как и то, что ты по-прежнему его любишь…
Молчу.
Мне нечего на это ответить. Потому что так и есть.
— Знаешь, как они с Ильей сдружились? — улыбается и берет меня за руку.
— Наслышана, — недовольно поджимаю губы. — Ты о том, что он втянул его в эту свою опгшную «бригаду»?
Улыбка тут же сползает с ее лица. Так же быстро, как появилась.
— Когда состоится заседание суда?
— Второго марта.
— Ну и хорошо. Уверена, Абрамов-старший с коллегами что-нибудь придумает.
От пяти до семи лет лишения свободы.
Стоит мне подумать об этих цифрах, как дрожь пробегает по телу.
У Харитоновой внезапно громко звонит телефон.
Вспомнишь солнце вот и луч. Точнее этот ее «Саша Белый».
— Идем, Дарин, Илья уже ждет нас внизу. Заберем Гномыча и поедем к этой твоей старушке, — поднимаясь со стула, сообщает она.
Многое можно пережить. Ко многому можно привыкнуть. К бессонным ночам на неудобной, жесткой кровати и отвратительной жрачке, поданной по расписанию. К серому, унылому месту своего пребывания; тишине, звенящей в ушах, и постоянной нехватке чистого, свежего воздуха, ценить который начинаешь только тогда, когда теряешь свободу.
Все бы ничего, но замкнутое пространство всегда меня пугало. Дело тут не в клаустрофобии, нет. Дело в том, что ты остаешься наедине со своими демонами. Ад пуст, они здесь, и деться тебе некуда. Ты в клетке. В заточении. Не только физически, но и ментально.
Всецело заключен, как бы патетично это не звучало…
— Слышь, первоход, там опять к тебе юная барышня рвется.
Поднимаю голову, фокусирую взгляд на источнике шума.
— Та же, — пожевывая жвачку, уточняет сотрудник режимной службы.
— Боевая у тебя девка. Угрожает.
— Сказала, что никуда не уйдет, пока с тобой не увидится, — хохотнув, сообщает он.
Прислоняюсь затылком к холодной стене. Разумом понимаю, что нельзя мне к ней… Но, черт возьми, как же хочется! До ломоты. До трясучки.
— Ну че, Абрамов, пойдешь?
И я сдаюсь под гнетом острой тоски, разъедающей внутренности.
Встаю с пола. Разминаю затекшую от неудобной позы шею.
— Ооо, снизошел, молчун, — насмешливо комментирует мой порыв, гремя ключами. — На выход, руки за спину.
Щелчок.
— Двигай.
От моих шагов по коридору разносится эхо. Пока направляемся в комнату для свиданий, размышляю над тупостью своего поступка.
