Не самая достойная история? Глотов нехорош, Люба нехороша? И чем такая история обернуться может? Да чем угодно, и всегда она будет логична, и всегда нелогична. Сначала Люба навещала Глотова, потом переселилась к нему. Комнату свою сдавала, причём, на всякий случай, чтобы не промахнуться, лишь посуточно, объявления расклеила, слухи об этом пустила, работа её этому способствовала. Деньжат прибавилось, кому плохо? И уже планировала разменять две их квартиры, его двухкомнатную и свою однокомнатную, на трёхкомнатную с доплатой, на дачку выкроить. Глотов никак на это не отреагировал, промолчал, хоть и ёкнуло подозрительно сердечко: наслушался вдоволь про эти хитромудрые размены, потом не выпутаешься. Но в квартире чисто, готовит Люба вкусно, гулянки её прекратились. Жизнь? А чем не жизнь?
Привыкал Глотов к Любе, к её голосу, к её взбалмошности и перепадам настроения, к её болтовне. Притерпелся. Жить бы да радоваться? Ну, если не радоваться, то по крайней мере на судьбу не пенять? Можно бы и так сказать, если бы не вражда между Любой и Кузькой. Когда Люба вообще переселилась к Глотову, обострилась она до предела. Только позиции теперь круто изменились. Люба из гостьи превратилась в хозяйку, со всеми вытекавшими отсюда последствиями. А Глотов переживал раздрай этот так, словно душу ему на части рвали. У Кузьки не было никаких шансов. Потому что у Любы была швабра. Швабра, которая не только сводила на нет любое Кузькино поползновение, но и запросто доставала его, где бы ни пытался он скрыться, уберечься. И больно доставала.
Глотов пытался примирить их. Верней, не примирить, ни о каком примирении тут и речь не могла идти, но хотя бы по разным углам ринга их развести, и пусть они в упор друг друга не видят, нигде не пересекаются. Увещевал Любу, объяснял ей, как дорог ему этот кот, их семейный глотовский кот, столько лет с ними проживший, и мытьем Глотов пробовал, и катаньем, но ничего не добился. Порой до тяжелых ссор у них доходило, не раз просил её хотя бы из уважения к нему оставить Кузьку в покое. Особенно переживал он, отправляясь на дежурство, оставляя их наедине до самого утра. А Люба, иная теперь, отвечала ему, что он тоже мог бы из уважения к ней избавиться от этой твари, одна вонища от которой, кто ему в конце концов дороже, пусть выбирает. Ей ведь даже рассказать кому-то об этом совестно, из-за какого-то сраного кота…
Прошёл первый их совместный месяц, если что-то и менялось, то не в лучшую сторону. Люба уже не просила, а требовала избавиться от Кузьки. Глотов же до последнего надеялся, что со временем всё как-нибудь образуется, не настолько же Люба без понятия, чтобы пожертвовать семейным ладом из-за ненавистного ей кота. Разве просит он её о чём-то невозможном? Не любит кота – и не надо, тот же не лезет к ней на колени или, такое уже и представить себе невозможно, в постель, как в бытность со Светой. Пусть она просто не обращает на Кузьку внимания, не замечает его, ничего другого от неё не требуется.
Однажды под вечер ссора едва не переросла в нечто большее. Услышал Глотов из другой комнаты Любины вопли и Кузькин рёв, примчался, увидел, как Люба, матерясь и стоя на коленях, с силой тычет шваброй в щель под диваном. Подбежал, выхватил у неё швабру, заорал:
– Когда это кончится? Что ты себе позволяешь? Ты же искалечишь его! Я ведь тебя просил!
Люба поднялась, красная, запыхавшаяся, злющая:
– А чего он!
– Что чего он?
– Я иду, его не трогаю, гляжу, а он, сволочь такая, животом к полу припал и хвостом крутит, туда-сюда, туда-сюда, вот-вот набросится на меня! Я ему наброшусь! Я ему так наброшусь, что до последнего дня запомнит! Почему я должна всё это терпеть, бояться ходить в своём доме? Мало я ему дала! – Вырвала из его рук швабру и выскочила из комнаты, грохнув за собой дверью.
Глотов тоже нагнулся, попытался разглядеть Кузьку в под-диванном полумраке, звал его, уговаривал. Кузька вылез не сразу, один глаз прикрыт, приволакивал заднюю лапу. Глотов вернулся в кухню, где у окна, спиной к нему, стояла Люба, и медленно, чеканя каждое слово, сказал:
– Если я ещё раз увижу, как ты издеваешься над котом, пеняй на себя.
Она резко повернулась, сощурилась, подбоченилась:
– Пеняй – это как понимать?
– Узнаешь.
– Смотри, как бы ты чего-нибудь не узнал, – криво усмехнулась, – Дался ты мне, старый мерин!
Хватило у него выдержки не ответить ей, вышел из кухни, закрылся в ванной комнате, долго умывался холодной водой, посидел на краешке ванны, восстанавливая дыхание. Этот день был рабочий, времени оставалось лишь на дорогу до парикмахерской. Люба закрылась в спальне. Он оделся и ушёл, не попрощавшись с ней.
