Заглянулъ Антонъ въ избушку и вздохнулъ только: въ ней ни души не было, да и ничто не показывало, чтобъ въ ней кто-нибудь жилъ въ настоящее время. Въ маленькой, грубо сложенной изъ камней, печк не было ни щепотки золы. Полочка, прибитая двумя гвоздями къ стн, поразсохлась, отсырла. Небольшая вязанка дровъ, сложенная у печки и запасенная предусмотрительными промышленниками еще въ прошломъ, а можетъ и въ третьемъ году, тоже порядкомъ отсырла.
Пошарилъ Антонъ на полочк — нашелъ тамъ кремень и огниво. Еле-еле разгорлись сырые дрова, однако, все-таки разгорлись. Прислъ Антонъ къ огоньку, погрлся немного, т.-е., по крайней мр, руки хоть посогрлъ. Сидитъ лицомъ къ огню, а въ спину да съ боковъ такъ и поддуваетъ; втеръ поднялся порядочный, а избушка кругомъ въ щеляхъ, — отовсюду несетъ.
«А пость-то все-таки надо бы, — думаетъ Антонъ, — поискать, — не найдется ли хоть сухаря какого заплсневлаго…»
Пошарилъ, пошарилъ — нигд ничего нтъ. Наконецъ вытащилъ откуда-то изъ уголка, подъ нарами, небольшой, холщевый мшокъ. Развязалъ, смотритъ: слава теб, Господи! — сухари ржаные, фунтовъ, пожалуй, съ пять будетъ. Сильно отсырли и заплсневли эти сухари, однако, Антонъ все-таки погрызъ ихъ немного, и ничего, какъ-будто полегче на желудк стадо — заморилъ червячка…
Заснуть Антонъ долго не могъ, все ворочался съ боку на бокъ, — холодно было очень, а главное — все его безпокоила мысль: а что, какъ ему цлый годъ придется одному прожить на остров?
«Неужто здсь и впрямь никого нтъ? — думалъ онъ. — Да нтъ, быть не можетъ… Завтра же утромъ похожу по острову; авось либо найду кого… А что-то теперь Матрена съ ребятишками подлываетъ? — приходило ему опять въ голову. — Не спитъ, поди, тоже, бдная, — все обо мн думаетъ. Гд-то онъ, молъ, теперь? Благополучно ли дохалъ? Охъ, горе ты, горе срое!.. Бдный ты, Василій Семенычъ, царство теб небесное… Ну, думалъ-ли ты когда, что сложишь свою головушку на дн моря-окіяна, что тридцать пять лтъ изъ году въ годъ кормилъ тебя?.. Какъ-то теперь жена твоя бдная?.. вотъ убиваться-то будетъ, сердечная… А Петрова-то женка съ ребятишками, а Никитина-то?»
Грустно, очень грустно стало Антону, — заплакалъ онъ даже. Однако усталость наконецъ взяла свое, и онъ крпко уснулъ.
Проснулся онъ съ первыми лучами восходящаго солнца и очень что-то нехорошо себя чувствовалъ: слабость какая-то во всемъ тл, дрожь; простудился, должно быть, — ну, да еще бы! Какъ ни силенъ, ни крпокъ человкъ, а возьми-ка онъ на холоду этакую морскую ванну, — поневол лихорадка схватитъ. Ну, да и голодъ тоже донималъ. Много-ли вчера погрызъ этихъ сухарей сырыхъ, а, теперь на нихъ даже и взглянуть-то не хочется: мутитъ просто!
«Птицъ вотъ здсь пропасть, — чаекъ этихъ. Убить бы хоть одну да изжарить… А чмъ ее убить? Камнемъ разв…»
Вышелъ Антонъ изъ избушки. Чаекъ видимо-невидимо сидитъ на берегу, будто огромная блая скатерть разостлана. Схватилъ онъ камень, да и шарахнулъ въ стадо. Съ крикомъ и съ шумомъ вспорхнули чайки, — однако, дв изъ нихъ остались на мст, одна совсмъ мертвая, а у другой крыло подшиблено. Подобралъ ихъ Антонъ и опять вернулся въ избушку; мигомъ ощипалъ птицъ, огонекъ развелъ и изжарилъ.
Невкусное, очень невкусное чаечье мясо, сыростью какой-то отзываетъ оно; однако, Антонъ полъ его съ такимъ аппетитомъ, какой врядъ-ли у него былъ когда. Полъ, подкрпился и пошелъ опять бродить по острову: не найдется-ли гд души человческой?
Долго бродилъ онъ, верстъ 10 исходилъ, если не больше, — а нтъ никого. Чайки только орутъ невыносимо, да порой съ моря донесется не то лай, не то ворчанье какое-то, — это тюлени; много ихъ тутъ у береговъ водится. Бродилъ, бродилъ Антонъ и набрелъ опять на маленькую избушку.
«А, наконецъ-то! — подумалъ онъ. — Вотъ тутъ авось есть кто-нибудь…»
Заглянулъ — никого нтъ. Обшарилъ избу съ пола до потолка, нашелъ сухарей немного ржаныхъ, посмотрлъ и бросилъ: никуда не годятся! Муки немного тоже овсяной попалось, и та не годна: кисель-киселемъ, и съ зеленью съ какой-то.
Подъ нарами ему попалось твердое что-то такое, холодное. Вытащилъ, — на, батеньки, вотъ благодать-то — топоръ!
— Вотъ это хорошо, это мн пригодится! — обрадовался Антонъ. — Не одного, пожалуй, тюленя зашибить можно. Тупъ, положимъ, топоръ-отъ, заржавлъ больно, ну, да ничего — можно еще въ дло пустить…
Довольный такой хорошенькой находкой, Антонъ вышелъ изъ избушки и отправился дальше.
Опять бродилъ онъ, бродилъ, — ни души нигд не видать. Кричать не разъ пробовалъ, голосъ подавалъ — никто не отзывается, только эхо откликнется въ горахъ, да поднимется съ гнзда испуганная крикомъ чайка. Усталый, утомленный, подъ вечеръ ужь вернулся онъ въ свою холодную избушку, да какъ прилегъ на нары, такъ и уснулъ, какъ убитый.
Вотъ ужь четвертыя сутки, какъ живетъ Антонъ на Шпицберген, а все еще не знаетъ наврное, есть-ли кто-нибудь на остров, или нтъ? Все это время онъ питался жареными чайками; наконецъ ему страшно надоло ихъ невкусное мясо.
«Тюленьяго вотъ мясца-бы попробовать, — думалъ онъ, — да трудно добраться-то до тюленей. Больно ужь хитры, проклятые…»
