Миновав проулок, все свернули на тропинку и перешли распадок по узкому мостику, на котором Унгурян особенно заботливо поддерживал Прункула. Прогулка на свежем воздухе и коньяк сделали свое дело — молодой человек протрезвел. Когда стали подниматься к Оленьей поляне, он выдернул руку, за которую его поддерживал Унгурян.
— Хватит меня держать!
— Наконец-то! — облегченно вздохнул Унгурян. — Какого черта ты нализался пива, когда знал, что после обеда сможешь надраться рислингом или мускатом?
— Со мной ничего бы не было, не пей я на голодный желудок, — признался Прункул.
— Так ты сегодня не обедал?
— С вечера ничего не ел!
— Да что ты говоришь? Ну, коли так, то ты здоровее быка, братец! А с чего ты решил поститься? Или с утра тоже приложился?
Прункул молчал. Подъем был крутой, он задыхался.
— У меня конфликт со стариком, — наконец ответил он.
— Подумаешь, конфликт! Отцы и дети! И ты из-за этого дурака валяешь?
— Не лезь ко мне, Унгурян! Иди к черту! — в голосе Прункула звучало отчаяние. — Не конфликт даже, а ультиматум.
— Ультиматум? — удивился Унгурян, не понимая, о чем может идти речь.
— Еще год он будет давать мне деньги. А я за год должен получить диплом, — еле выдавил из себя Прункул. Ему было стыдно признаться, какую ежемесячную сумму положил ему отец.
Унгурян так и покатился со смеху. Но тут же перестал смеяться — только потому, что, смеясь, трудно было подыматься в гору. Тропинка по луговому склону, хотя и вилась спиралью, однако была достаточно крутой. Остальная компания давно их опередила.
— Да что ты, право? Малый ребенок, что ли? Сколько нам предъявляли таких ультиматумов? — беспечно воскликнул Унгурян.
— Мой старик не шутит. Это я сразу понят. Мой отец — человек суровый, — горестно промолвил Прункул. — Сказал, что новая галерея на прииске поглотила уже целое состояние.
— А ты проглотил второе, — добавил Унгурян.
— А я второе, и теперь у него нет денег. — В голосе Прункула звучала безнадежность.
Оба замолчали. Поднимаясь вверх, приходилось сильно наклоняться вперед. Под ботинками похрустывали камешки. Теми же камешками была усеяна и поляна. Дожди в этих местах смыли почву, оставив после себя галечник.
— Раз так, о чем тогда говорить? — промолвил, помолчав, Унгурян.
— То-то и оно, — обронил Прункул. — Судьба! — Фатализм показался ему самой мудрой философией в мире.
— Греки и римляне не были дураками, дорогой. Недаром античность зовут классической.
— Кусок жареного поросенка примирил бы меня с судьбой! — заявил Прункул, ощутивший, что голоден как волк. Испарявшийся постепенно хмель уступал место голоду.
— Жаль, что ты не Ион, но говоришь все равно как Златоуст, — отозвался Унгурян, тоже изрядно проголодавшийся, из-за выпитого с утра пива за обедом он почти ничего не ел.
— Лучше зови меня Иоанн Волчья Пасть, — ухмыльнувшись, предложил Прункул.
Когда студенты добрались до костра, вся компания уже разлеглась на траве. Успев пропустить по паре стаканчиков, ждали жаркого. Курили, смеялись, переговаривались. «Ого-го-го-го!» — оглушительно выкрикивал вдруг кто-нибудь, и истошный вопль катился вниз, в долину.
Прункула встретили радостно. Доктор Принцу пощупал его запястье и заявил, что пульс почти в норме.
— Печеной луковицы не стоит твоя наука, доктор. Мой уважаемый коллега, адвокат Прункул, голоден. Он со вчерашнего дня ничего не ел! — с видом превосходства заявил Унгурян.
Над огромной грудой полыхающих углей жарились на вертеле два тупорылых поросенка. Кожица на них уже подрумянилась, порозовела, тоненькие завитки хвостов затвердели. Пухлые поросячьи тельца безостановочно поворачивались на вертелах, и двое мальчиков поливали растопленным салом то поросячью спинку, то живот, то бока. Сало капало в угли, слышался треск, и по поляне разносился запах, раздражавший всю компанию, развалившуюся на траве. Казалось, что поросята становятся все тоньше, вернее сказать, выравниваются, потому что все труднее было понять, где живот, где спина. Поросячья кожица в некоторых местах лопнула, и сквозь еле видимые трещинки проступал розовый сок. Аромат шел такой, что животики подводило.
— Хватит, Филипп! — крикнул управляющий и, подхватив вертел с поросенком, победно вернулся к алчущим.
— Право первого куска отшельнику, постившемуся целый день! — провозгласил он, увидев, что над поросенком засверкало множество ножей. Молодой Прункул отрезал кусок поросенка и, выскользнув из толпы, жадно принялся жевать. Ломтем хлеба он запасся заранее.
Филипп, один из мальчиков, готовивших жаркое, вскоре принес и второго поросенка. Все принялись за еду, не торопясь, со смаком.