Ели, запивали вином, снова ели. После молодой свинины всех охватила неуемная жажда. Разговор становился все громче, стаканы осушались одним глотком. Ни у кого не хватало терпения держать в руке стакан: вино немедленно опрокидывалось в глотку. Хорошее вино, выдержанное. Настойка на базилике в подвале Спиридона кончилась, и он угощал рислингом. Пили много, но хмеля не чувствовали, хорошо закусив на свежем воздухе. Тени удлинились. Еловый лес вокруг поляны помрачнел. А воздух был такой свежий, что казалось — он и мертвого поднимет. Гуляки были недовольны. Для настоящего веселья нужно было хоть немножечко захмелеть, а в этом рислинге будто и хмеля не было. Болтали, смеялись, пытались петь, но всем будто чего-то недоставало. И хозяевам, и гостям мало было чуть развязавшихся языков, они были знатоками по части иного, более оживленного веселья. Вино лилось рекой, и мальчишки, жарившие поросят, едва успевали наполнять стаканы.
Неподалеку заранее были приготовлены сухие и зеленые еловые ветви. Подобрав грудкой головешки, мальчики набросали сверху сухих веток. Огонь взвился вверх. Затрепетали языки пламени, одни длинные и узкие, другие широкие, как лемех плуга. В сгустившихся сумерках живо и ярко полыхал огонь. Люди вставали, выбирали из кучи длинную еловую ветку с зеленой хвоей и бросали в костер. На миг пламя будто задыхалось в дыму, потом слышался треск, похожий на торопливые маленькие взрывы, и ветка вспыхивала — огромный факел взмывал вверх, к вершинам елей.
Сгрудившись вокруг костра, мужчины размахивали горящими еловыми лапами, по которым во все стороны разбегались потрескивающие огоньки. При свете костра их лица казались бронзовыми. Вот и нет больше веток, все бросились в лес рубить и ломать еловые лапы.
Неожиданно пришла усталость, а вместе с нею дал знать о себе и хмель. Едва держась на ногах, кто-то пробовал петь. Вдруг из ночной темноты вынырнуло двенадцать парней-рудокопов, и обрадованный Брату принялся с гиканьем распевать с ними на четыре голоса залихватские песни. Ночная тишь доносила их аж до села. И опять полилось вино рекой. Говор, шум, пьяные выкрики и огромный столб пламени, уходящий в черное небо.
Было уже совсем поздно, костер едва тлел, последний поросенок был съеден.
Решили вернуться в село и продолжать пир в трактире у Спиридона. Пустую бочку столкнули вниз, и она, подпрыгивая и гулко грохоча, покатилась по склону в долину. Все, кроме Иосифа Родяна, были смертельно пьяны. Ночь не была темной, но все шли, вытянув руки вперед, словно намеревались что-то поймать. Небо было усеяно звездами, но людям, ослепленным ярким светом костра, ночь казалась непроглядной.
Спускаться по крутому склону и днем было труднее, чем подниматься, а уж в потемках тем более. Люди падали и с криками катились вниз по склону. Из всей компании лишь двое-трое держались на ногах, а остальные скользили по скату, кто как сумеет. Тьму оглашали взрывы смеха и выкрики «Ух ты! Черт побери!», потом наступала тишина, и начиналась перекличка:
— Эге-гей!
— Ого-го-го?
Собутыльники пытались отыскать друг друга, опереться на дружескую руку, но тщетно: земля, казалось, ускользала у них из-под ног.
С грехом пополам добрались до речки, что-то мурлыкавшей в темноте. Иосиф Родян первым перешел мостик, остальные все попадали в воду. Немногим удалось устоять на ногах и вымокнуть только по колено. Остальные бултыхнулись в воду кто плашмя, кто спиной.
— Вот, папаша, так и утонет твой адвокат, словно цыган в луже! — выкрикнул студент Унгурян. Он упал в воду спиной и, видимо, чувствовал себя прекрасно, потому что и не думал вылезать из реки.
— Лишь бы не утонула с тобой моя трубка! — отвечал старик, стараясь подняться на ноги и выбраться на берег.
В трактире у Спиридона еще горел свет. Вся компания вломилась в зал и принялась выжимать одежду. Купанье не остудило веселья. Студент Унгурян, с трудом взобравшись на стол, улегся на спину, скрестил на груди руки и заявил, что умер.
Тотчас же вокруг него встал хор и под руководством Брату дружно запел молитву:
«Плачу и печалуюсь, когда думаю о смерти и вижу в могиле лежащую красоту нашу, по образу божию сотворенную, без украшения, без величия, потерявшую образ свой! О, чудо! Что за тайна содеяна для нас? Почему мы преданы разрушению, почему мы покорны смерти? Воистину по повелению божию, как говорится в писании того, кто дает отдохновение усопшему».
Мужской хор пел на четыре голоса. Дрожали стекла, тоской щемило души людей, которые, казалось, начали трезветь. Долго стояла тишина. Наконец Унгурян открыл глаза.
— Сами пели, что грех зарывать в могилу такую красоту, как я, так дайте руку, друзья, и покоримся не смерти, а жизни! Да здравствует веселье!
Спиридон поспешно растолкал служанку. Хлопот ему должно было хватить до утра, и один он бы с ними не управился.