Окна в комнате «девяносто шестой пробы» посветлели, хотя ноябрьский рассвет был тягучим и мрачным. Табачный дым плавал толстыми слоями; музыканты, сидя в углу, клевали носом. Из всех картежников пить еще могли Иосиф Родян, Прункул-младший и доктор Принцу. Вернее, пили управляющий и Прункул, а доктор только поднимал стакан, желудок его больше не принимал вина. Старик Поплэчан сидел, откинувшись на спинку стула, и храпел, открывши рот. Письмоводитель Попеску спал, скрестив руки на груди, будто охраняя свое богатство, и было в нем что-то от покойника. Слуга наполнял то один бокал, то другой. Иосиф Родян поднимался, будил кого-то из спящих, совал в руки бокал и заставлял выпить. Лэицэ принимался играть «Многая лета» и снова клал скрипку на стол. Встревоженные тучи дыма расступались, колебались и вновь успокаивались. С улицы доносился скрип телег, скрежет колес по песку. Полностью еще даже не рассвело, когда в комнату «девяносто шестой пробы» постучали. Слуга скрылся за дверью и, через несколько минут вернувшись, торопливо направился к Родяну.
— Домнул управляющий, — робко обратился он, — там один человек хочет с вами сейчас же поговорить.
Иосиф Родян сидел, уперев локти в стол и погрузив широкое лицо в пухлые ладони. Он чуть-чуть скосил глаза и спросил:
— Что ты сказал?
— На улице вас ожидает какой-то человек. Хочет сообщить что-то срочное, — пояснил слуга, прислушиваясь к шуму за дверью: уж не вознамерился ли незнакомец ворваться в запретное помещение.
— Человек? Что за человек, братец? Кто таков? — переспросил Родян, выходя из оцепенения.
К разговору стали прислушиваться Прункул и доктор Принцу. Отрывистый, грубый голос управляющего разбудил Попеску и Стойку. Только Поплэчан продолжал безмятежно похрапывать.
— Горнорабочий из Вэлень, штейгер с «Архангелов», — пояснил слуга.
Сердце управляющего болезненно сжалось: опять на прииске кого-то убило. Остальные замерли и навострили уши.
— Скажи, пусть войдет сюда и не мешкает! — нетерпеливо распорядился Родян.
— Я ему говорил, да он не хочет. Говорит, надо с глазу на глаз с вами поговорить.
— Я ему покажу с глазу на глаз! — Управляющий вышел из себя. Он вскочил и распахнул дверь: — Ну, где он? Кто эта подлая душа? Кто такой будешь? Заходи скорей, не жди приглашения.
Наружная дверь отворилась, и на пороге выросла странная фигура. При мрачном свете большой керосиновой лампы, освещавшей зал, человек этот на первый взгляд мог показаться шутом или привидением. Весь, с головы до ног, он был в грязи. Лицо, шляпа, руки — все было забрызгано грязью. Кое-где она уже подсыхала и отваливалась, кое-где еще растекалась. Блестели одни только глаза. Черные, расширившиеся от испуга и недоумения. Налипшая грязь сделала лицо совершенно неузнаваемым, и все же управляющий его узнал.
— Тьфу! Креста на тебе нет, черт грязный! Что это с тобой, Иларие? — Иосиф Родян готов был улыбнуться.
Картежники и музыканты повскакали с мест и сгрудились вокруг странного человека.
— Да говори же! — нетерпеливо закричал управляющий.
Но Иларие молчал, в глазах его было изумление и испуг.
— Погиб кто-нибудь на прииске?
Штейгер отрицательно мотнул головой.
Кровь бросилась в лицо управляющему: его вдруг пронзила мысль — ослепительная, — от которой глаза его вспыхнули так, что никто не мог вынести его взгляда.
— Ты… ты… напал на жилу в новой галерее? — со стоном выдавил из себя Родян.
Штейгер Иларие чуть заметно отрицательно качнул головой. В комнате стояла мертвая тишина. Даже музыканты затаили дыхание, и только отрывистый, глухой храп Поплэчану раздавался время от времени.
Управляющий вцепился в плечи штейгера, встряхнул его изо всех сил и зарычал прямо в лицо:
— Говори же, несчастный, чего тебе надо? Какого дьявола я тебе понадобился, да еще здесь?
Потом отпустил Иларие.
Иларие сделал шаг назад и еле слышно прохрипел:
— Домнул управляющий!
— Да говори же скорей, а не то раздавлю, как змееныша! — Родян топнул ногой.
Все теперь смотрели только в рот Иларие.
— Я попал в выработку, — глухо проговорил штейгер.
Управляющий понял — конец! — и растерянно огляделся. Но длилось это один миг. В следующий — в комнате «девяносто шестой пробы» прозвучали две тяжелые пощечины, и изо рта и носа Иларие потекла кровь.
— Вон! Вон отсюда! А то я тебя растопчу, гадина! — проорал нечеловеческий голос. Музыканты с перепугу забились в угол, остальные покрылись смертельной бледностью. Иосиф Родян не двигался, Иларие исчез.
— А вы что? — обернулся управляющий к партнерам по игре. Потом, словно вспомнив что-то, улыбнулся, широко повел рукой, приглашая садиться, и приказал слуге наполнить бокалы.
— Видите, как может обезуметь человек? — спросил, улыбаясь, Иосиф Родян. Но четверо партнеров смотрели на него с испугом. Они так и застыли со стаканами в руках, не решаясь пригубить вино. Смотреть на управляющего «Архангелов» было страшно. Но он этого не знал.
— Нечего удивляться, — продолжал он. — Человек и впрямь может обезуметь. На такое пари мог пойти только сумасшедший.
Все недоуменно переглянулись.
