— Вот так, — вставил свое слово Прункул. — Следует признать, что мы ничего не понимаем. Все ваши законы ничего мне не объясняют. Ты мне скажешь, что сердце бьется ради кровообращения, а я спрошу — зачем мне оно? Скажешь, что кровообращение нужно для поддержания жизнедеятельности организма, для его жизни, а я спрошу — какой смысл в жизни этого организма, если он все равно умрет? Ты мне скажешь — для продолжения человеческого рода, а я тебе отвечу: что мне до этого продолжения, если я его даже не увижу, если оно произведет на свет еще одно существо, чья жизнь будет такой же непонятной, как и моя? Но если говорят: силы, а не законы, тогда я с самого начала знаю, что в них мне ничего не понять, а потому благодарен и могу катиться по жизни безо всякой мысли, как булыжник, свалившийся с высокого берега! Мы не знаем ничего и ничего знать не будем! С другой стороны, так оно и лучше: живи как бог на душу положит, веселись, пока можешь! Ни до мира, ни до жизни никакого тебе дела! Это лучшая пощечина, какую мы можем отпустить непостижимой жизни.
— Как это, отпустить жизни пощечину, дать ей затрещину? — возмутился Унгурян. — Ее обнимать надо, прижимать изо всех сил к груди, дорогой. Ведь жизнь восхитительна, бо-жест-вен-на. Есть только два несчастья в мире, два слова, которые я ненавижу всей душой: бедность и смерть.
— Смерти нет, — отпарировал адвокат Паску. — Есть только обновление материи.
— Уф! Да ну его к черту, это обновление! — крякнул Унгурян. — Вот ты мне скажи, после того, как я в последний раз выпучу глаза и оцепенею, доведется мне пригубить этого винца, послушать Лэицэ, сжать в объятьях хорошенькую девушку? Вот уж радость для меня будет, если из моего тела вырастет бурьян ради обновления материи!
— Жизнь была бы слишком печальной, если поверить, что материя — это все, — размышлял доктор Принцу, — и хотя я всю свою жизнь щупал только материю, резал только материю, я не могу поверить, что не существует высшей силы, которая управляла бы миром.
— Веришь в сверхъестественное? — насмешливо спросил Иосиф Родян, который все это время сидел молча, будто его вовсе не интересовал разговор.
— А почему бы и не верить, домнул Родян?
— По одной простой причине, что такового не существует. И никакая сила ничем не управляет. Это мы управляем всем. Если голова на плечах, а воля твердая, мы делаем жизнь прекрасной. Одолеем все что угодно, домнул доктор. Боремся и радуемся — вот и все.
Родян говорил сухо, отчетливо. Брови сдвинулись над черными, глубоко посаженными глазами.
— А смерть, домнул Родян, — не сдавался доктор, — смерть мы можем победить?
— После того как ты боролся и радовался всю жизнь, смерть уже ничего не значит. Заснешь сытый, а может быть, и усталый от борьбы и радостей жизни.
— Значит, ты, как и домнул Паску, ни в бога не веришь, ни в душу, а все-таки ходишь в церковь, заставляешь священника принимать клятву у рудокопов, когда они поступают к тебе на работу, освящаешь штольни. Зачем все это? — повысил голос доктор, неприятно затронутый иронической улыбкой, не сходившей с лица Родяна.
— Потому что всего этого требует борьба, которую я веду, — усмехнулся Родян.
— Что за борьба?
— Борьба с невежеством, с жадностью, с неизвестностью.
— Значит, все это только оружие в борьбе и больше ничего? — спросил доктор.
— Именно. Я делаю только то, что обеспечивает мне победу, — с той же иронической улыбкой ответил золотопромышленник.
— Воля ваша, домнул Родян, если можете так судить и быть счастливым, — продолжал доктор. — Сколько в мире людей, столько и убеждений. И все же мне кажется, и у вас в жизни случались мгновения, когда вы ощущали силу, о которой я говорю.
Иосиф Родян сосредоточенно молчал. Ироническая улыбка сползла с его лица, и оно стало мрачным. За столом завязался другой разговор. Все были разгорячены вином.
— Бывали такие мгновения, — спокойно прозвучал глубокий бас Родяна, и все за столом замолкли. — Лет двадцать тому назад. Работал я тогда на прииске «Заброшенном». Рабочие мои пробивали штольню сажен в двести длиной в породе твердой, как кремень. Целое состояние ухлопал я на это. Потеряв всякую надежду найти жилу, за которой охотился, я стал молиться: «Помоги мне, господи! Не пусти меня с семейством по миру!»
Голос Родяна становился все глуше, как бы серее, и на лицо набегала тень.
— Кто-то внутри меня нашептывал: бог тебя не оставит, по миру не пустит! — продолжал Иосиф Родян. — Штольня достигла шестисот саженей. Я уже последнюю рубаху с себя снял. По уши увяз в долгах. Слезными мольбами удалось мне уговорить судебных исполнителей не выставлять меня на позор. Я надеялся, все надеялся на ту силу, о которой ты говоришь. Шесть лет надеялся и ощущал над собою руку защитника. Все эти шесть лет были похожи на бред, на безумие. Когда в скале было пробито восемьсот сажен, ко мне одним дождливым вечером явились шахтеры, мокрые, как бездомные собаки. Понимаете, доктор, — мокрые, как ледащие псы! «Пшик!» — сказали они мне. «Пшик?» — переспросил я. «Пшик!» — подтвердили они.
