— Значит наш долг окончить ее мучения, — колдун вздрогнул и посмотрел на известного всем весельчака и любителя выпить отца Григория. На лицах стоящих вокруг мужиков отразился страх. — А что вы предлагаете? — всплеснул руками священник. — Оставить ее так? На поживу волкам? Или погрузить в мешок что осталось и тащить в деревню? Проявить к ней милосердие — наш долг, — глядя в нерешительные лица, священник в сердцах сплюнул и протянул руку Семену. — Дай нож, я сам сделаю, что должно.
— Охолони, Григорий, — спокойно остановил его Архип. — Это моя вина. А значит и мне за нее отвечать.
— Ты не… — Архип не разобрал, кто это говорил, но прервал его взмахом руки.
— Я, да. Не потому, что не могу вылечить. Это не под силу никому. Но ее отец приводил ко мне третьего дня. Говорил, что ее преследуют, что она видит кого-то недоброго, — из сумы Архип вытащил несколько стеклянных бутыльков и смешал в одном их содержимое. — Я тогда посмеялся. Думал, разыгрывает меня или отца обманывает, полюбовника скрывая, — яростным рывками колдун взбалтывал стекляшку, пока внутренности его не приобрели равномерный темно-зеленый оттенок. — Дал ей шутиху. Мазь — вонючку. А оно вот как вышло…
Колдун наклонился над телом Агнии Матвеевны и влил содержимое напрямую в горло, поскольку щек и губ у девушки уже не существовало. Она немного захрипела, но сразу затихла, едва только зелье начало действовать. В малых объемах оно просто утихомиривало боль, в таких же, что сейчас дал девушке Архип, должно было погрузить жертву в последний сон. Мягко и милосердно отнять жизнь.
— Богом клянусь, не знаю, смог бы я ее спасти. Я ж тогда не ведал, с чем столкнусь, глядишь лежал бы сейчас рядом с пасечником, — он покачал головой и погладил девушку по волосам, стараясь, не затронуть ни одну из ее многочисленных ран. — А, глядишь, и спас бы и ее, и братьев, да и отца с матерью.
Некоторое время они молчали, стоя у тела изуродованной молодой девушки, пока та несколько раз судорожно не вздохнула и, более не приходя в сознание тихо скончалась. Архип наклонился и нежно, совсем по-отцовски, поцеловал ее в лоб.
— Пойдемте, мужики, — сказал он. — Ночь близко, а у нас еще много дел.
После краткой отходной, прочитанной Григорием, мужчины приступили к скорбной, но необходимой работе. Мертвый скот стащили к лесу, когда у дома появятся новые хозяева еще неведомо, а от тухлой мертвечины избу очищать врагу не пожелаешь. Себе брать мясо, погрызенное мяцкаем по молчаливому уговору никто не стал, побрезговали. В хозяйстве пасечника взяли телегу, куда впрягли одну из лошадей, на которых приехали охотники, благо деревенские клячи одинаково были приучены ходить и под седлом и в упряжи, в эту телегу на настеленное сено сложили тела несчастной семьи и их убийцы. Бросать цыганенка в лесу тоже не стали, во-первых он все-таки стал Архиповым крестником, а во-вторых, зачем деревне новый заложный мертвец? Итак едва с одним разобрались.
Ехали в Крапивино молча, каждый в своих думах, и только Архип постоянно крутил головой, стараясь понять, откуда взялся пристальный взор, без устали буравящий ему спину.
Схоронили Тихоновых в положенный день, все по по чести. И община не оставила, да и родственники у них по округе имелись. Поминки справили шумные и людные, до утра народ гудел, медовухой поминая нелюдимого и скорого, как на кулак, так и на подарок Матвея, его красавицу-жену, да детей. А Архип с Семеном и Григорием в уголке помянули и Игната. Ибо негоже отправлять человека в последний путь без последнего слова. На утро народ разошелся. Кто хотел горевать — отгоревали, но жизнь в этих местах и так непроста, а смерть часта и обыденна, что вечно предаваться скорби люд не привык. А то так и жить-то некогда будет.
На Медовый хутор хозяин нашелся быстро — кто-то из молодых да ранних, из дальней родни, тоже сын пасечника в том роду этим промыслом многие занимались. Парень только обженился, отцы еще дом справить не успели. Поскольку и с пчеловодством был знаком, а как деревне без воска да меда, и не чужой покойному был, то со старостой сговорились быстро. Для успокоения новых жильцов дом освятил Григорий, да Архип навтыкал у ограды, отгоняющих нечисть да нежить вешек, да молодые и въехали. И потянулась в деревне обычная жизнь.
