Так арестанты лежали вповалку в камерах, а судьбы их - неворошимыми грудами в комнатах тюремной канцелярии, нарядчики же брали папки с того угла, где легче было подступиться. И приходилось одним зэкам по два и по три месяца доходить на этой проклятой Пресне, другим же проскакивать ее со скоростью метеоров. От этой скученности, поспешности и беспорядков с делами происходила иногда на Пресне (как и на других пересылках) смена сроков. Пятьдесят восьмой это не грозило, потому что сроки их, выражаясь по Горькому, были Сроки с большой буквы, задуманы были великими, а когда и к концу вроде подходили - так и не подходили вовсе. Но крупным ворам, убийцам был смысл смениться с каким нибудь простачком-бытовичком. И сами они или их подручные подкладывались к такому и с участием расспрашивали, а он не ведая, что краткосрочник не должен на пересылке ничего о себе открывать, рассказывал простодушно, что зовут его, допустим, Василий Парфеныч Еврашкин, года он с 1913-го. Жил в Семидубье и родился там. А срок - один год, по 109-й, халатность. Потом этот Еврашкин спал, а может и не спал, но такой в камере стоял гул, а у кормушки отпахнувшейся такая теснота, что нельзя было пробиться к ней и услышать, как за нею в коридоре быстро бормочут список фамилий на этап. Какие-то фамилии перекрикивали потом от дверей в камеру, но Еврашкина не выкрикнули, потому что едва эту фамилию назвали в коридоре, урка угодливо (они умеют, когда надо) сунул туда свою ряжку и быстро тихо ответил "Василий Парфеныч, 1913-го года, село Семидубье, 109-я, один год" - и побежал за вещами. Подлинный Еврашкин зевнул, лег на нары и терпеливо ждал вызова на завтра, и через неделю, и через месяц, а потом осмелился беспокоить корпусного: почему ж его не берут на этап? (А какого-то Звягу каждый день по всем камерам выкликают.) И когда еще через месяц или полгода удосужатся всех прочесать перекличкой по ДЕЛАМ, то останется одно дело Звяги, рецедивиста, двойное убийство и грабеж магазина, 10 лет, - и один робкий арестантик, который выдает себя за Еврашкина, на фотокарточке ничего не разберешь, а он есть Звяга и запрятать его надо в штрафной Ивдельлаг - а иначе надо признаваться, что пересылка ошиблась. (А того Еврашкина, которого послали на этап, сейчас и не узнаешь - куда, списков не осталось. Да он с годичным сроком попал на сельхозкомандировку, расконвоирован, имел зачеты три дня за один или сбежал - и уже давно дома, или верней сидит в тюрьме по новому сроку.) Попадались чудаки и такие, которые свои малые сроки ПРОДАВАЛИ за один-два килограмма сала. Расчитывали, что потом все равно разберутся и личность их удостоверят. Отчасти и верно.Впрочем, как пишет П.Якубович о "сухар...", продажа сроков бывала и в прошлом веке, это - старый тюремный трюк.
В годы, когда арестантские дела не имели конечных назначений, пересылки превратились в невольничьи рынки. Желанные гости на пересылках стали покупатели, слово это все чаще слышалось в коридорах и камерах безо всякой усмешки. Как везде в промышленности неусидно стало ждать, что пришлют по разверстке из центра, а надобно засылать своих толкачей и дергателей, так и в ГУЛаге: туземцы на островах вымирали: хоть и не стоили ни рубля, а в счет шли, и надо было самим озаботиться их привозить, чтобы не падал план. Покупатели должны были быть люди сметчивые, глазастые, хорошо смотреть, что берут, и не давать насовать им в числе голов - доходяг и инвалидов. Это были худые покупатели, кто этап отбирал по папкам, а купцы добросовестные требовали прогонять перед ними товар живьем и гольем. Так и говорилось без улыбки - товар. "Ну, какой товар привезли?" - спросил покупатель на бутырском вокзале, увидев и рассматривая по статьям семнадцатилетнюю Иру Калину. Человеческая природа если и меняется, то не на много быстрей, чем геологический облик Земли. И то чувство любопытства, смакования и примеривания, которое ощущали двадцать пять веков назад работорговцы на рынке рабынь, конечно владело и гулаговскими чиновниками в Усманской тюрьме в 1947-м году, когда они, десятка два мужчин в форме МВД, уселись за несколько столов, покрытых простынями (это для важности, иначе все-таки неудобно), а заключенные женщины все раздевались в соседнем боксе и обнаженными и босыми должны были проходить перед ними, поворачиваться, останавливаться, отвечать на вопросы. "Руки опусти!" - указывали тем, кто принимал защитные положения античных статуй (офицеры ведь серьезно выбирали наложниц для себя и своего окружения.)
