Итак, все страхи были шуткой! Но - "Разойдись! Разойдись!" - кричат среди бела дня на кремлёвском дворе, густом как Невский, - трое молодых людей, хлыщеватых, с лицами наркоманов (передний не дрыном, но стеком разгоняет толпу заключённых) быстро под руки волокут опавшего, с обмякшими ногами и руками человека в одном белье - страшно увидеть его стекающее как жидкость лицо! - волокут под колокольню. (Вон туда под арку, в ту низенькую дверь, она - в основании колокольни.) В эту маленькую дверь его втискивают и в затылок стреляют - там дальше крутые ступеньки вниз, он свалится, и даже можно 7-8 человек набить, а потом присылают вытянуть трупы и наряжают женщин (матери и жены ушедших в Константинополь; верующие, не уступившие веры и не давшие оторвать от неё детей) - помыть ступени.15
Что ж, нельзя было ночью, тихо? А зачем же тихо? - тогда и пуля пропадает зря. В дневной густоте пуля имеет воспитательное значение. Она сражает как бы десяток за раз.
Расстреливали и иначе - прямо на Онуфриевском кладбище, за женбараком (бывшим странноприимным домом для богомолок) - и та дорога мимо женбарака так и называлась расстрельной. Можно было видеть, как зимою по снегу там ведут человека босиком в одном белье (это не для пытки! это чтоб не пропала обувь и обмундирование!) с руками, связанными проволокою за спиной16 - а осужденный гордо, прямо держится и одними губами, без помощи рук, курит последнюю в жизни папиросу. (По этой манере узнают офицера. Тут ведь люди, прошедшие семь лет фронтов. Тут мальчишка 18-летний, сын историка В. А. Потто, на вопрос нарядчика о профессии пожимает плечами: "Пулемётчик". По юности лет и в жаре гражданской войны он не успел приобрести другой.)
Фантастический мир! Это сходится так иногда. Многое в истории повторяется, но бывают совсем неповторимые сочетания, короткие по времени, и по месту. Таков наш НЭП. Таковы и ранние Соловки.
Очень малое число чекистов (да и то, может быть, полуштрафных), всего 20-40 человек приехали сюда, чтобы держать в повиновении тысячи, многие тысячи. (Сперва ждали меньше, но Москва слала, слала, слала. За первые полгода, к декабрю 1923 г., уже собралось больше 2000 заключённых. А в 1928 г. в одной только 13-й роте (роте общих работ) крайний в строю при расчёте отвечал: "376-й! Строй по десяти!" - значит, 3760 человек, и такая ж крупная была 12-я рота, а еще больше "17-я рота" - общие кладбищенские ямы. А кроме Кремля были уже командировки - Савватиево, Филимоново, Муксалма, Троицкая, "Зайчики" (Заяцкие острова). К 1928 г. было тысяч около шестидесяти). И сколько среди них "пулемётчиков", многолетних природных вояк? А с 1926-го уже валили и матёрые уголовники всех сортов. И как же удержать их, чтоб они не восстали?
Только у?ж?а?с?о?м! Только Секиркой! жердочками! комарами! проволо'чкой по пням! дневными расстрелами! Москва гонит этапы, не считаясь с местными силами, - но Москва ж и не ограничивает своих чекистов никакими фальшивыми правилами: всё, что сделано для порядка - то сделано, и ни один прокурор действительно никогда не ступит на соловецкую землю.
А второе - накидка газовая со стеклярусом: эра равенства - и Новые Соловки! Самоохрана заключённых! Самонаблюдение! Самоконтроль! Ротные, взводные, отделённые - все из своей среды. И самодеятельность, и саморазвлечение!
А под ужасом и под стеклярусом - какие люди? кто? Исконные аристократы. Кадровые военные. Философы. Учёные. Художники. Артисты. Лицеисты.17 По воспитанию, по традициям - слишком горды, чтобы показать подавленность или страх, чтобы выть, чтобы жаловаться на судьбу даже друзьям. Признак хорошего тона - всё с улыбкой, даже идя на расстрел. Будто вся эта полярная ревущая морем тюрьма - небольшое недоразумение на пикнике. Шутить. Высмеивать тюремщиков.
Вот и Слон на деньгах и на клумбе. Вот и козёл вместо коня. И если уж 7-я рота артистическая, то ротный у неё - Кунст. Если Берри-Ягода - то начальник ягодосушилки. Вот и шутки над простофилями, цензорами журнала. Вот и песенки. Ходит и посмеивается Георгий Михайлович Осоргин: "Comment vous portez-vous18 на этом острову'?" - "А` lager comme a' lager".
