Как будто всё идёт хорошо. Летом 1932-го Ягода объехал трассу и остался доволен, кормилец. Но в декабре телеграмма его: нормы не выполняются, прекратить бездельное шатание тысяч людей! (в это веришь! это - видишь!). Трудколлективы тянутся на работу с выцветшими знаменами. Обнаружено: по сводкам уже несколько раз выбрано по 100% кубатуры! - а канал так и не кончен! Нерадивые работяги засыпают ряжи вместо камней и земли - льдом! А весной это потает, и вода прорвет! Новые лозунги воспитателей: "Туфта25 опаснейшее орудие контрреволюции" (а тухтят блатные больше всех: уж лёд засыпать в ряжи - узнаю, это их затея!). Еще лозунг: "туфтач - классовый враг!" - и поручается ворам идти разоблачать туфту, контролировать сдачу каэровских бригад! (лучший способ приписать выработку каэров - себе). Туфта - есть попытка сорвать всю исправительно-трудовую политику ГПУ - вот что такое ужасная эта туфта! Туфта - это хищение социалистической собственности! - вот что такое ужасная эта туфта! В феврале 1933 года отбирают свободу у досрочно-освобожденных инженеров - за обнаруженную туфту.
Такой был подъём, такой энтузиазм - и откуда эта туфта? зачем её придумали заключённые?.. Очевидно, это - ставка на реставрацию капитализма. Здесь не без чёрной руки белоэмиграции.
В начале 1933-го - новый приказ Ягоды: все управления переименовать в штабы боевых участков! 50% аппарата - бросить на строительство! (а лопат хватит?..) Работать - в три смены (ночь-то почти полярная)! Кормить прямо на трассе (остывшим)! За туфту - судить!
В январе - ШТУРМ ВОДОРАЗДЕЛА! Все фаланги с кухнями и имуществом брошены в одно место! Не всем хватило палаток, спят на снегу - ничего, БЕРЁМ! Канал строится по инициативе...
Из Москвы - приказ No. 1: "до конца строительства объявить сплошной штурм!" После рабочего дня гонят на трассу машинисток, канцеляристок, прачек.
В феврале - запрет свиданий по всему БелБалтЛагу - то ли угроза сыпного тифа, то ли нажим на зэков.
В апреле - непрерывный 48-часовой штурм - ура-а! - ТРИДЦАТЬ ТЫСЯЧ ЧЕЛОВЕК НЕ СПИТ!
И к 1 мая 1933 года нарком Ягода докладывает любимому Учителю, что канал - готов в назначенный срок.
В июле 1933-го Сталин, Ворошилов и Киров предпринимают приятную прогулку на пароходе для осмотра канала. Есть фотография - они сидят в плетеных креслах на палубе, "шутят, смеются, курят". (А между тем Киров уже обречён, но - не знает).
В августе проехали сто двадцать писателей.
Обслуживать Беломорканал было на месте некому, прислали раскулаченных ("спецпереселенцев"), Берман сам выбирал места для их поселков.
Большая часть "каналоармейцев" поехала строить следующий канал Волга-Москва.26
Отвлечёмся от Коллективного зубоскального Тома.
Как ни мрачны казались Соловки, но соловчанам, этапированным кончать свой срок (а то и жизнь) на Беломоре, только тут ощутилось, что шуточки кончены, только тут открылось, что' такое подлинный лагерь, который постепенно узнали все мы. Вместо соловецкой тишины - неумолкающий мат и дикий шум раздоров вперемежку с воспитательной агитацией. Даже в бараках медвежегорского лагпункта при Управлении БелБалтЛага спали на вагонках (уже изобретенных) не по четыре, а по восемь человек: на каждом щите двое валетом. Вместо монастырских каменных зданий - продуваемые временные бараки, а то палатки, а то и просто на снегу. И переведённые из Березников, где тоже по 12 часов работали, находили, что здесь - тяжелей. Дни рекордов. Ночи штурмов. "От нас всё - нам ничего"... В густоте, в неразберихе при взрывах скал - много калечных и насмерть. Остывшая баланда, поедаемая между валунами. Какая работа - мы уже прочли. Какая еда - а какая ж может быть еда в 1931-33 годах? (Скрипникова рассказывает, что даже в медвежегорской столовой для вольнонаёмных подавалась мутная жижа с головками камсы и отдельными зернами пшена.)27 Одежда - своя, донашиваемая. И только одно обращение, одна погонка, одна присказка: "Давай!.. Давай!.. Давай!.."
Говорят, что в первую зиму, с 1931 на 1932 г., сто тысяч и вымерло столько, сколько постоянно было на канале. Отчего ж не поверить? Скорей даже эта цифра преуменьшенная: в сходных условиях в лагерях военных лет смертность один процент в день была заурядна, известна всем. Так что на Беломоре сто тысяч могло вымереть за три месяца с небольшим. А еще было одно лето. И еще одна зима.
Д. П. Витковский, соловчанин, работавший на Беломоре прорабом, и этою самою тухтою, то есть приписыванием несуществующих объёмов работ, спасший жизнь многим, рисует такую вечернюю картину:
