Набор 37-го года и легенда 37-го года. – П. Постышев о карательной политике. – «Чей переворот?» – Их объяснения посадок. – Сталин – незатменное солнце. – «Называть побольше фамилий». – Как они сами помогали сажать других. – Поздняя справедливость истории. – Из списка главных. – Никто не боролся против партии. – Коммунисты разрушили традиции политических. – Какими глазами видели лагерники свежий набор 37-го года. – Неспособность и нежелание усваивать опыт жизни. – Взывания о помиловании. – Их уровень анализа событий. – Непробиваемость чугунных лбов. – Диалог с профессором-марксистом. – Поиграть «в товарищей».
Отношение благомыслов к лагерному режиму. – И не хотели, и не могли бороться. – Кукиш в кармане. – Взаимоотношение их с лагерным начальством. Выпирают партийность. Всегда устроены. – И как сами же открыто пишут об этом. – Ортодоксы одобряют лагерный рабский труд, только не для себя. – Примеры, как они устраивались. – Коммунист Дьяков о себе. – Никто и не описан в полезном труде. – Ортодоксы не бегут и чужие побеги осуждают. – От Пятьдесят Восьмой отделяются – и даже ненавидят её. – Все пути их – к стукачеству. – Кадар, Гомулка, Гусак – из той компании.
Но я слышу возмущённый гул голосов. Терпение
– В конце концов, это наглость! это клевета! Где он ищет настоящих политических? О ком он пишет? О каких-то попах, о технократах, о каких-то школьниках-сопляках… А подлинные политические – это
Да уж судя по нашей печати – одни только вы вообще и сидели. Одни только вы и страдали. Об одних вас и писать разрешено. Ну, давайте.
Согласится ли читатель с таким критерием: политзаключённые – это те, кто знают,
Если согласится, так вот и ответ: наши непоколебимые, кто, несмотря на личный арест, остался предан единственно-верному и т. д., – тверды в своих убеждениях,
Если мой критерий нехорош, возьмём критерий Анны Скрипниковой, за пять своих сроков она имела время его обдумать. Вот он: «Политический заключённый это тот, у кого есть убеждения, отречением от которых он мог бы получить свободу. У кого таких убеждений нет – тот политическая шпана».
По-моему, неплохой критерий. Под него подходят гонимые за идеологию во все времена. Под него подходят все революционеры. Под него подходят и «монашки», и архиерей Преображенский, и инженер Пальчинский, а вот ортодоксы – не подходят. Потому что: где ж те убеждения,
Их нет. А значит, ортодоксы, хоть это и обидно вымолвить, подобно тому портному, глухонемому и клубному сторожу, попадают в разряд безпомощных, непонимающих жертв. Но – с гонором.
Будем точны и определим предмет. О ком будет идти речь в этой главе?
Обо всех ли, кто, вопреки своей посадке, издевательскому следствию, незаслуженному приговору и потом выжигающему лагерному бытию, – вопреки всему этому сохранил коммунистическое сознание?
Нет, не обо всех. Среди них были люди, для которых эта коммунистическая вера была внутренней, иногда единственным смыслом оставшейся жизни, но:
– они не руководствовались ею для «партийного» отношения к своим товарищам по заключению, в камерных и барачных спорах не кричали им, что те посажены «правильно» (а я, мол, – неправильно);
– не спешили заявить гражданину начальнику (и оперуполномоченному) «я – коммунист», не использовали эту формулу для выживания в лагере;
– сейчас, говоря о прошлом, не видят главного и единственного произвола лагерей в том, что сидели коммунисты, а на остальных наплевать.
Одним словом, именно те, для кого коммунистические их убеждения были интимны, а не постоянно на языке. Как будто это – индивидуальное свойство, ан нет: такие люди обычно не занимали больших постов на воле, и в лагере – простые работяги.
Вот, например, Авенир Борисов, сельский учитель: «Вы помните нашу молодость (я – с 1912), когда верхом блаженства для нас был зелёный из грубого полотна костюм “юнгштурма” с ремнём и портупеей, когда мы плевали на деньги, на всё личное, и готовы были
