Архипелаг ГУЛАГ. Книга 3 полностью

^{Но все перечисленные вместе составляли в лагере не более 10–15 %. А остальные 85 % – крестьяне, интеллигенция и рабочие, вся собственно Пятьдесят Восьмая и все безчисленные несчастные «указники» за катушку ниток и за подол колосков – у них не вошли, пропали! А потому пропали, что эти авторы искренне не заметили своего страдающего народа! Это быдло для них и не существует, раз, вернувшись с лесоповала, не поёт шёпотом «Интернационал». Глухо упоминает Шелест о сектантках (даже не о сектантах, он их в мужских лагерях не видел!), где-то промелькнул у него один ничтожный вредитель (так и понимаемый как вредитель), один ничтожный бытовик – и всё. И все национальности окраин тоже у них выпали. Уж Дьяков по времени своей сидки мог бы заметить хоть прибалтийцев? Нет, нету! (Они б и западных украинцев скрыли, да уж те слишком активно себя вели.)}

^{Весь туземный спектр выпал у них, только две крайние линии остались! Ну да ведь это для схемы и нужно, без этого схему не построишь.}

^{У Алдан-Семёнова кто в бригаде единственная продажная душа? – единственный там крестьянин – Девяткин. У Шелеста в «Самородке» кто простачок-дурачок? Единственный там крестьянин Голубов. Вот их отношение к народу!}

^{Вторая их ложь в том, что лагерного труда у них либо вовсе нет, их герои обычно – придурки, освобождённые от настоящего лагерного труда и проводящие дни в каптёрках, или за бухгалтерскими столами, или в санчасти (у Серебряковой – сразу 12 человек в больничной палате, «прозванной коммунистической». Да кто ж это их собрал? Да почему ж одни коммунисты? Да не по блату ли их поместили сюда на отдых?..); либо это какое-то нестрашное, неизмождающее, неубивающее картонное занятие. А ведь десяти-двенадцатичасовой труд – главный вампир. Он и есть полное содержание каждого дня и всех дней Архипелага.}

^{Третья их ложь в том, что у них в лагере не лязгает зубами голод, не поглощает каждый день десятки пеллагрических и дистрофиков. Никто не роется в помойках. Никто, собственно, не нуждается думать, как не умереть до конца дня. («ИТЛ – лагерь облегчённого режима», – небрежно бросает Дьяков. Посидел бы ты при том облегчённом режиме!)}