Архипелаг ГУЛАГ. Книга 3 полностью

^{Вот и всё. Дырка заделана и закрашена (ещё подмазал генерал Горбатов под цвет). И не было дырки в Стене! А сам Архипелаг если и был, то – какой-то призрачный, ненастоящий, маленький, не стоящий внимания.}

^{Что ещё? На всякий случай ещё подмажут журналисты. Вот Мих. Берестинский по поручению неутомимой «Литгазеты» (кроме литературы, она ничего не упустит) съездил на станцию Ерцево. И сам ведь, оказывается, сидел. Но как глубоко он растроган новыми хозяевами островов: «Невозможно даже представить себе в сегодняшних исправтруд органах, в местах заключения, людей, хотя бы отдалённо напоминающих Волкового…}[127] ^{Теперь это подлинные коммунисты. Суровые, но добрые и справедливые люди. Не надо думать, что это безкрылые ангелы… (Очевидно, такое мнение всё же существует… – А. С.) Заборы с колючей проволокой, сторожевые вышки, увы, пока нужны. Но офицеры с радостью рассказывают, что всё меньше и меньше поступает «контингента»}[128]^{. (А чему они радуются – что до пенсии не дотянут, придётся работу менять?)}

^{Ма-аленький такой Архипелажик, карманный. Очень необходимый. Тает, как леденец.}

^{Кончили заделку. Но, наверно, на леса ещё лезли доброхоты с мастерками, с кистями, с вёдрами штукатурки.}

^{И тогда крикнули на них:}

^{– Цыц! Назад! Вообще не вспоминать! Вообще – забыть! Никакого Архипелага не было – ни хорошего, ни плохого. Вообще – замолчать!}

^{Так первый ответ был – судорожное порханье.}

^{Второй – основательная закладка пролома.}

^{Третий ответ – забытьё.}

^{Право воли знать об Архипелаге вернулось в исходную глухую точку – в 1953 год.}

^{И спокойно снова любой литератор может распускать благонюни о перековке блатных. Или снимать фильм, где служебные собаки сладострастно рвут людей.}

^{Всё делать так, как бы не было ничего, никакого пролома в Стене.}

^{И молодёжь, уставшая от этих поворотов (то в одну сторону говорят, то в другую), машет рукой – никакого «культа», наверно, не было, и никаких ужасов не было, очередная трепотня. И идёт на танцы.}

^{Верно сказано: пока бьют – пота и кричи! А после кричать станешь – не поверят.}

Когда Хрущёв, вытирая слезу, давал разрешение на «Ивана Денисовича», он ведь твёрдо уверен был, что это – про сталинские лагеря, что у него – таких нет.

И Твардовский, хлопоча о верховной визе, тоже искренне верил, что это – о прошлом, что это – кануло.

Да Твардовскому простительно: весь публичный столичный мир, окружавший его, тем и жил, что вот – оттепель, что вот – хватать прекратили, что вот – два очистительных съезда, что вот возвращаются люди из небытия, да много их! За красивым розовым туманом реабилитаций скрылся Архипелаг, стал невидим вовсе.

Но я-то, я! – ведь и я поддался, а мне непростительно. Ведь и я не обманывал Твардовского! Я тоже искренне думал, что принёс рассказ – о прошлом. Уж мой ли язык забыл вкус баланды? – я ведь клялся не забывать. Уж я ли не усвоил природы собаководов? Уж я ли, готовясь в летописцы Архипелага, не осознал, до чего он сроден и нужен государству? О себе, как ни о ком, я уверен был, что надо мною не властен этот закон: