Понимание пришло мгновенно. Главный очаг я устранил, но аллергическая реакция продолжала развиваться. Организм все еще вырабатывал медиаторы воспаления, гистамин продолжал поступать в кровь, и эти мелкие энергетические узелки — отражение процессов, происходящих на клеточном уровне.
Я мог разгладить основной узел, восстановить дыхание, но полностью остановить анафилаксию — это было за пределами моих возможностей. Лизе по-прежнему нужна профессиональная медицинская помощь, антигистаминные препараты, гормоны. Я лишь выиграл время, но проблема не решена.
Полная концентрация на конкретном узле исчезла. Я все еще видел ее психею, но словно через мутное стекло. Реальный мир ворвался резкими и неприятными ощущениями.
Звуки слишком громкие, запахи острые, свет резкий и слепящий. В висках запульсировала боль, будто кто-то забил внутрь раскаленные спицы. К горлу подкатила волна тошноты, а на языке расцвел металлический привкус. Я понял, что это и была та самая плата, о которой шла речь в книге.
Еще пара минут такой нагрузки, и я наверняка либо отброшу коньки, либо потеряю сознание. И ни один, ни второй вариант мне не нравились от слова совсем. Я должен держаться. Может быть, сбросить обороты и силу влияния на энергию Лизы, но поддерживать ее хотя бы в минимальной стабильности обязан, что я и делал.
— Скорую вызвали? — спросил, с трудом удерживая себя от того, чтобы не отъехать.
— Уже едут, десять-пятнадцать минут, — откликнулась Алиса. Ее голос дрожал от волнения.
Мне оставалось только сидеть на краю кровати, держать Лизу за плечи и непрерывно «поглаживать» энергетический узел, не давая ему затянуться и разрастаться.
Секунды тянулись как смола. Боль в голове превратилась в низкочастотный гул, а комната качалась будто палуба во время шторма.
Доносящийся звук сирены издали принес мне небольшое облегчение.
— Встретьте их, — выдохнул я и полностью отстранился от психеи Лизаветы.
Девушки исчезли. Вскоре в дверях выросли двое: маленькая, сухопарая фельдшер с короткой стрижкой и грузный санитар, пахнущий медикаментами.
— Что у нас? — спросила она, тут же присаживаясь рядом.
— Анафилаксия, отек Квинке, — выдавил я, уже присев на стул.
— А вы у нас не только в делах мертвых разбираетесь, господин коронер? — спросила она с улыбкой на лице. В ее голосе не было ни капли злобы или попытки меня задеть. — Что у вас стряслось?
— Аллергическая реакция на снотворное, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Она плохо себя чувствовала, сказала, что выпьет таблетку, но то ли с количеством перебрала, то ли новый препарат купила, но результат на лицо.
Она быстро измерила сатурацию и давление у Лизаветы.
— Давление шестьдесят на сорок, пульс сто тридцать, сатурация падает. Готовь преднизолон и адреналин.
Ее напарник уже готовил шприц и одним щелчком вскрыл ампулы, после чего все передал женщине-фельдшеру.
Через пару минут Лизу уложили на носилки, лицо ее уже бледнело, дыхание выравнивалось.
— Мы забираем ее, — сказала фельдшер. — Нужно стационарное наблюдение.
Я только кивнул.
Мы проводили их до дверей и только посмотрели, как Лизу уложили в машину, после чего двигатель машины завелся, снова моргнули синие проблесковые маячки, и они сорвались с места.
— Громов, ты как? — спросила Лидия. В ее голосе слышалось легкое беспокойство, которое она пыталась скрыть за своей привычной маской непроницаемости.
— Жив, — сказал я с трудом. Перед глазами плясали красные пятна. — Утром всё объясню. Сейчас давайте спать.
— Да выспишься тут с тобой… — сказала Алиса по пути, когда мы вернулись в дом, и я закрыл дверь.
Добравшись до своей комнаты, я рухнул в кресло. Адская карусель в черепе не прекращалась.
— Ну что, доволен? — раздался из угла знакомый безэмоциональный голос. — Поиграл в спасителя?
Я открыл глаза. Книга лежала на тумбочке, и в полумраке казалось, что она насмехается надо мной.
— Я сделал то что должен был, — ответил я устало.
— Ты чуть не сдох, подселене-е-ец, — протянул гримуар. — Ты потратил почти весь свой резерв на одну примитивную реакцию организма.
— Что за резерв? — спросил я, игнорируя его издевку.
— Энергия. Жизненная сила. Ты как батарейка. Каждое такое вмешательство — это расход заряда. И если ты разрядишься до нуля…
— Что тогда?
— Тогда свет погаснет, — просто ответил гримуар. — И для тебя, и для этого тела. Навсегда.
Слова гримуара отдавались эхом в гудящей голове, смешиваясь с болью в висках.
До этого момента «плата» была не такой значительной: легкое головокружение, секундная слабость — не более того. Я думал, что это побочка от нового навыка, словно крепатура после первой тренировки. Но то, что я испытал сейчас, было совсем другим.
Это не усталость. Это было опустошение. Из меня выкачали не просто энергию, а саму жизненную силу. К горлу подкатывала тошнота, а сердце хаотично стучало.
Я доплелся до кровати и рухнул на подушки, не раздеваясь. Мир качался, комната плыла перед глазами. Даже после того, как я закрыл веки — облегчение не наступило. Я опустил ногу на пол и «заземлился», как когда-то в студенческие годы после особо бурных праздников.
