Джей была милая и добрая девочка, но именно она сделала мою жизнь в этой квартире невыносимой. У них с Ш была внутренняя связь, какая бывает у близнецов, хотя между ними было восемь лет. Они обменивались короткими репликами, понятными только им. И не потому, что они хотели что-то скрыть, а просто им было лень договаривать – они-то понимали друг друга с полуслова. Иногда и полуслова не требовалось, хватало взглядов.
С Зайцем и Бардом (я решила, что в качестве друзей они безопаснее) мы стали видеться почти каждый день, иногда у них, иногда у нас. Бард и Ш обменивались гитарными аккордами, что-то пытались петь на два голоса.
Наверное, это и было семейным счастьем. Другого ведь не бывает? Но даже и оно продолжалось недолго.
Не успеваю опомниться, уже Москва.
– Куда везти-то, в Сокольники?
– А знаешь что, – внезапно осеняет меня, – вези обратно!
– Куда обратно? – пугается он.
– На Хорошевку. Где я села.
Он облегченно кивает головой.
На Садовом мы попадаем в зеленую волну, и он опять жмет на газ. На спидометре сто тридцать. Если он будет так гнать, мы очень скоро окажемся вот за этими воротами:
Вот уже пошли Хорошевские теремки.
– У светофора направо, – говорю я.
– Я помню.
– Стоп! Приехали.
На счетчике один рубль и тридцать семь копеек – он его выключил у Аэровокзала. Я лезу в карман за кошельком.
– Не надо, – трясет головой он.
– Перестань!
– Я не возьму.
– Как хочешь. Спасибо тебе за приятно проведенный вечер. Как тебя зовут-то?
– Николай.
– Всего хорошего, Коля.
– А вас как?
– Это как раз неважно.
– Ну, где вас найти-то можно?
– Я тебя сама найду, если понадобишься.
– Я все понял. Я вас на Петровке разыщу. Вы по каким делам специализируетесь?
– Да я, Коля, все больше по убийствам.
– Вы уж меня извините…
– Ладно, всё в порядке.
Я выскакиваю и вхожу в подъезд. Лифт уже выключили. Поднимаюсь пешком на седьмой этаж. Музыка, несмотря на поздний час, по-прежнему гремит на весь подъезд. Подхожу к двери, она не заперта, осторожно вхожу. Шуба Графини на месте. Пальто Зайца тоже. Похоже, что все здесь. Осторожно заглядываю в кухню. Там на белой кухонной табуретке сидит Физик и что-то вежливо излагает Дине: учитесь, мол, властвовать собою.
Осторожно захожу в маленькую комнату и застываю на пороге. За занавеской, освещенные луной, сидят двое и шевелят губами. Их тени отчетливо видны, но голосов не слышно, их заглушает Сингер. У него творческий подъем, он играет и поет еще громче, чем раньше.
У Сингера короткая пауза, и я успеваю различить голос Ш. С кем он разговаривает, легко понять по силуэту. Вот они, эти двое, которые разрушили мою жизнь и отняли у меня все. Не раздеваясь, сажусь на сундук. У меня в руках по-прежнему этот идиотский бисерный ридикюль.
Не знаю, сколько проходит времени. Я встаю, иду в коридор, кладу ридикюль на то же место на полу, рядом с шубой Графини, выхожу на лестницу и осторожно закрываю дверь. Могла бы и хлопнуть – пение Сингера способно заглушить залп Авроры.
Рикки, теперь миссис Диксон, уехала в Гану. Там, читая Библию по-английски, она сделала сенсационное открытие: бессмысленное выражение матери “Чи́за Крайс!”, которое Рикки повторяла с детства, значило
А у Шуши началось помешательство на сексуальной почве. Прочитав воспоминания Казановы о поездке в Россию и роман художника Купермана
Однажды в переполненном автобусе его прижало к стоящей впереди девушке. Через какое-то время он почувствовал еле ощутимые движения ее тела, которые постепенно становились все более определенными. Он осторожно стал отвечать. Через две остановки автобус опустел, но она не двигалась с места.
“Отношения?!” – пронеслось в голове у Казановы, и он в ужасе выскочил из автобуса.
