19 июня 1953 года Этель и Юлиус Розенберги были казнены на электрическом стуле в тюрьме Синг-Синг в деревне Оссининг, штат Нью-Йорк. Розенберги были в прямом смысле слова американскими шпионами, но не теми, что обычно изображала советская пропаганда: они были шпионами, работающими на СССР. Нашему герою было девять лет. Если что-то и говорилось по радио про казнь “честных американцев”, он это пропустил мимо ушей. И уж совсем не мог предполагать, что последствия этой истории могут иметь к нему какое бы то ни было отношение.
После окончания МАРХИ встал вопрос о работе. Шуша мечтал попасть в мастерскую Покровского[25], который уже прославился модернистским зданием Дворца пионеров в Москве. Оказалось, отец был хорошо знаком с Покровским, даже писал какие-то сатирические стишки для “Кохинора и Рейсшинки” – “единственного ансамбля, созданного в советской архитектуре”, как его назвал великий Буров[26]. Отец позвонил, Покровский весело сказал: “говно вопрос”, и Шуша стал младшим архитектором Мастерской № 3 Моспроекта-2.
Первым проектом, в котором ему пришлось участвовать, был знаменитый дом “Флейта” в Зеленограде – единственный жилой дом в городе, построенный по индивидуальному проекту. Это было сооружение длиной в полкилометра с галерейной планировкой, где все жилые помещения выходили на юг, а все кухни на север, и предназначалось оно для молодых семей, таких, как он и Заринэ.
Шуша, конечно, был мелкой сошкой в команде, в проектных документах и чертежах его фамилия не числилась, но сам факт, что он участвовал в проекте, напоминающем его любимого Леонидова, был неслыханной удачей. Хотя сталинский стиль сдавал позиции, происходило это медленно. В газетах иногда появлялись фотографии строящихся обкомов. В Волгограде, Житомире, Тюмени, Улан-Удэ, Харькове и других областных центрах все еще колосились коринфские капители. Ужаснее всего были, конечно, московские высотки, они вызывали у Шуши примерно такую же тошноту, как торт с шоколадной бутылкой из Гастронома № 24. В этой атмосфере дом “Флейта” казался возвращением в нормальность.
Потом началась работа над сверхсекретным Научным центром микроэлектроники. Шуше было сказано, что он должен получить “третью форму”. Это как-то перекликалось с “третьим разрядом слесаря механосборочных работ”, которым его наградили во время школьной практики на заводе “Метростроя”, но общего оказалось мало. Третью форму, как ему объяснила Анна Семеновна из отдела кадров, выдавал Комитет государственной безопасности после тщательной проверки самого гражданина, всех его родственников и предков. Тут могла возникнуть проблема: дядя Лева был расстрелян как враг народа в 1938 году в Киеве. Шуша, в сущности, был ЧСВР – членом семьи врага народа.
То ли между украинским и российским отделениями госбезопасности не было координации (что объясняло, почему московская часть семьи не пострадала после гибели Левика), то ли события тридцатилетней давности уже никого не волновали, но “третья форма” была ему выдана, и член семьи врага народа был допущен к секретному объекту. На обсуждение первого, “башенного” варианта из Ленинградского КБ приехали, как ему сказали, “очень важные специалисты” Филипп Старос и Иосиф Берг. Они сразу отвергли высотное решение, объяснив, что в секретных технологических процессах, которые тут будут происходить, малейшие колебания здания недопустимы. Чем-то эти два типа отличались от всех инженеров, с которыми Шуша сталкивался до сих пор. Они были одеты с несвойственной технарям элегантностью, говорили коротко, внятно, вежливо и почему-то с легким акцентом.
Мастерская стала срочно делать второй вариант. Он состоял из двух лабораторных корпусов, как бы сломанных в середине под тупым углом, – эта композиция вошла в моду после того, как зять Хрущева Алексей Аджубей съездил на Кубу. Его так поразило здание Мартина Эстебана, что он посоветовал тестю послать туда Михаила Посохина – поучиться у кубинского мастера. Покровский, Шушин начальник, работал с Посохиным над Новым Арбатом – так эти формы перекочевали в Научный центр микроэлектроники в Зеленограде.
…Прошло десять лет. Шуша успел развестись с Заринэ, снова сойтись с Рикки и снова с ней расстаться. Теперь он был уже не младшим, а ведущим архитектором. Зарплата выросла больше чем вдвое, некоторые проекты он вел сам, его приняли в Союз архитекторов. Это был успех, но радости он не принес. Что-то было не так. Он уже прочел книгу Дженкса “Язык постмодернистской архитектуры”, которая ему скорее не понравилась, он все-таки был модернистом. Но тот модернизм, который в индустриальных количествах производила его мастерская, нравился еще меньше. В 1955-м, в разгар “борьбы с излишествами”, Академию архитектуры переименовали в Академию строительства и архитектуры. Архитектуры там по существу не осталось, осталось только дешевое строительство, которое не нравилось никому: жильцам пятиэтажек – чудовищным качеством, архитекторам – отсутствием архитектуры, начальству – недостатком монументальности.
