В феврале ему неожиданно позвонила Анька и сказала, что ее друзья едут в фольклорную экспедицию в Полесье и им нужен фотограф.
– Ты хорошо снимаешь. Денег они не платят, но тебе, наверное, будет интересно посмотреть на места своих предков, – сказала она.
– Каких предков? Где это?
– Где-то между Минском и Пинском. Когда приедешь в Америку, узнаешь, что все американские евреи приехали как раз оттуда. До Второй мировой, конечно. После войны евреев там, сам понимаешь, не осталось.
– Мне нравится это “когда приедешь”, – сказал Шуша. – Говори лучше “если”.
Алла отнеслась к идее Минска-Пинска положительно.
– Поезжай, конечно, – сказала она. – Но что делать, если позвонят из ОВИРа?
– Дашь телеграмму, – сказал он. – Есть адрес: “Белорусская ССР, Брестская область, Пинский район, деревня Мерчицы”.
И снова Белорусский вокзал. Он много раз уезжал отсюда на электричках в Баковку, а потом на “Пионерскую”. А теперь – в Минск.
“Фотографу не платят, – думал он, идя со старым альпинистским рюкзаком по мокрому от растаявшего снега перрону, – значит, придется ехать в плацкартном вагоне, без белья, без чая и, уж конечно, без романтических приключений”.
Вагон оказался купейным. Два молодых человека уже лежали на верхних полках. Они смотрели в окно и негромко переговаривались.
– Привет, – сказал Шуша.
Они в ответ пробормотали что-то вроде приветствия. Он сел на левую нижнюю полку и тоже стал смотреть в окно. Там происходила трогательная сцена прощания. В раме окна это выглядело как кадр из какого-то знакомого фильма. “Застава Ильича”? “Романс о влюбленных”?
Молодой человек в модном черном пальто, без шапки, страстно целовал блондинку в дубленке. Оба, как показалось Шуше, слегка переигрывали. Вспомнились стишки пролетарского классика: “А фея, как гибкая ветка, в могучих руках извивалась”.
Поезд тронулся. В купе вошла блондинка, одетая в дубленку, с красным лицом и распухшими губами. Молодые люди слезли с верхних полок. Все четверо, как выяснилось, ехали в те самые Мерчицы. Пропахшая дымом проводница принесла чай. Шваркнув на столик четыре стакана в подстаканниках, она быстро и ловко застелила все четыре постели. Шуша пошел умываться. В левый туалет была большая очередь, но спешить было некуда. Он долго стоял в коридоре. После Вязьмы за окном не было ничего, кроме черных лесов. Бесконечная полоса черных деревьев. Когда вернулся в купе, свет был уже погашен и все, похоже, спали. Он быстро разделся и тоже лег.
Через несколько минут он почувствовал что-то вроде магнитного поля, исходящего от нижней полки напротив. Она не спит и ждет его? Как это может быть? После такого романтического прощанья?
Он быстро переполз на нижнюю полку справа. Да, она ждала его…
– Как тебя зовут? – прошептал он, когда они успокоились.
– Лика.
– Я буду тебя звать Ликенион. Можно?
– Иди к себе. Я хочу спать.
В Минске надо было пересесть на местный поезд. Он опаздывал, и им пришлось просидеть на вокзале почти сутки. Все были голодные и злые. Лика его демонстративно не замечала. Ладно, думал он, куда ты теперь денешься. В Пинске ждали автобуса, но никто не знал, когда он появится. Просидели еще полдня. Наконец приехал автобус, куда сразу ринулась толпа местных жителей. Кое-как втиснулись и потом тряслись по разбитой дороге еще несколько часов. Приехали в Лагишин. Вечер. Стали стучаться в сельсовет. Сонный мужик в резиновых сапогах и телогрейке объяснил, что дорогу развезло и доехать в Мерчицы можно только на тракторе с прицепом и только завтра. Ночевать можно здесь, в сельсовете, дрова он принесет.
Вся дорога от Белорусского вокзала до деревни Мерчицы заняла три дня. В последний день трактор с прицепом, увязая в глине, довез их до довольно приличного деревянного дома с двускатной крышей. Наружные стены были обиты досками и покрашены в грязно-голубой цвет. Над двумя окнами большими буквами белой известкой было написано “СЛАВА КПСС”. Внутри в единственной комнате стояли кровати с сетками и ватными матрасами. Белья не было. С потолка свисала пыльная электрическая лампочка.
Шуша понял, что в таких условиях продолжения игр с Ликенион ждать не придется, и пошел обследовать дом. В кухне стояла русская печь с лежанкой, там свободно могли поместиться двое. Он вернулся в комнату, где все уже поделили кровати и начали раскладывать вещи.
– Я вас покидаю, – торжественно объявил он. – Буду спать на печи, как Илья Муромец.
Лика бросила на него быстрый взгляд, ее губы скривились в еле заметную усмешку. Она по-прежнему игнорировала его. К вечеру печь была натоплена дровами, которые нашлись в сарайчике, пристроенном к дому. На горячей печи было жарко, спать можно было, только раздевшись догола и без одеяла. Он долго лежал, прислушиваясь, не идет ли к нему Лика, но она так и не появилась.
Не появилась и на следующую ночь. “Всё, – подумал он, – кончилась моя витальная сила. Растерял, пока трясся по земле предков”.
