Когда через несколько недель Шуше удалось устроиться переводчиком, он с гордостью писал в письмах, что он теперь “реальный агент Джойнта”. Задумывался ли он, что стало бы с его родителями, если бы он послал подобное письмо в середине 1930-х?
Контора ХИАСа, где вся семья провела много часов, оказалась дикой смесью советского бюрократизма и итальянской бесшабашности плюс все то, что каждый привез из своих Ясс, Кишинева, Ростова или Киева. Обстановка, говорил Шуша Алле, напоминала ему профсоюзные санатории. Алла кивала, хотя прекрасно знала, что ни в одном профсоюзном санатории Шуше побывать не довелось.
– Вас направили к врачу Моретти? А нас к Симончини.
– Вас поселили на виа Аппия? А нас на виа Венти Сеттембре.
– У вас в номере есть ванна? У нас тоже нет.
– А у Рабиновича душ. Но огромные тараканы.
– Они на самом деле не Рабиновичи. Их настоящая фамилия Гнатюк.
– Серьезно? Тогда ХИАС ими заниматься не будет. Им теперь только Толстовский фонд.
– Да вы что! Толстовский фонд занимается только деятелями искусств.
– Да, но бывают исключения.
Шуша, с его православной матерью, ни у кого подозрений не вызвал. Видимо, перевесила фамилия. Аллу, по паспорту Семенову, долго разглядывали в фас и профиль, требовали имена и отчества всех предков, но в конце концов приняли. В общем, проскочили, как шепнул им сотрудник ХИАСа.
Но проскочили не все. Миша Штейн, который жил в том же пансионе, внезапно исчез. Как-то Шуша столкнулся с ним на улице Карло Альберто.
– Привет, куда ты делся?
Миша рассказал свою историю. Его мать русская. Отец еврей, но абсолютно не религиозный. Про еврейские обычаи и праздники Миша никогда в жизни не слышал. Про православные тоже. Когда в ХИАСе его начали допрашивать, у них возникли вопросы.
– Вы еврей? – спросил по-английски Мишу его ведущий Томазо Гринберг.
– Да.
– Знакомы с еврейскими обычаями и праздниками?
– Конечно, – бодро ответил Миша.
– Вы, конечно, знаете, что во время молитвы евреи надевают что-то вроде покрывала. Не помните, как оно называется?
Тут Миша вспомнил, что когда ему было шесть лет, его водили к какому-то дальнему родственнику, ортодоксальному еврею. Родственник делал что-то странное. На нем было покрывало, а к руке ремешками была привязана коробочка. Два странных слова, которые Миша тогда услышал, – талес и тфилин – он запомнил навсегда, возможно, именно из-за их странности. Поэтому на вопрос Томазо уверенно ответил:
– Вы имеете в виду талес?
– О! – удовлетворенно произнес Томазо и что-то записал в деле Миши. – Тогда ответьте еще на один вопрос, во время молитвы на руку надевают…
– Вы имеете в виду тфилин? – радостно перебил Миша.
– О!! – еще более удовлетворенно произнес Томазо и опять что-то записал. – Ну, и последний вопрос: как вы думаете, что находится в этой коробочке?
Тут Миша задумался. Других слов он не знал. После минутного размышления неуверенно предположил:
– Тело Христово?
Сейчас, как он объяснил Шуше, он шел в Толстовский фонд. Здесь недалеко.
Через месяц жизнь потеряла всякую “заграничность” и стала просто жизнью. Их выпихнули из Ламарморы, где, с одной стороны, тридцать человек должны были спать в одной гигантской комнате, но, с другой, бесплатно кормили. Надо было искать квартиру. Большинство знакомых рвалось к морю. Сравнительно недорого можно было поселиться в Остии или в Ладисполи, но наш архитектор заявил, что из Рима не уедет, плавать намерен только в Атлантическом или, в крайнем случае, Тихом океане и в эту Остию его увезут только в наручниках. Алла, которая начала ходить на курсы итальянского, с ним согласилась, и они сняли квартиру на улице Вестричио Спуринна у станции метро “Нумидио Квадрато” на юго-востоке от центра.
Каждый месяц Джойнт выдавал им 450
Теперь они уже точно знали, где можно купить джинсы за тридцать, а где за семь – правда, похуже и не модные. Им уже было известно, на каком рынке надо покупать
Письма от родственников и друзей приходили на Центральный почтамт
– Нет, – твердо заявил Шуша оживившимся при виде конфет детям, – сначала надо ответить неизвестному благодетелю.
