Тем временем Адольфину Грюнштоф, ведьму, промышлявшую порчей, приворотами, вытравлением плода (зачастую без согласия матери) и похищением младенцев, дородную женщину средних лет, коя в иных обстоятельствах с легкостью сошла бы за добрую тетушку, готовую всех накормить и обогреть, не способную и мухи обидеть, ввели на помост и привязали к столбу. Сейчас обвинитель зачитывал приговор, но галдящие горожане едва ли обращали на него внимание.
Вот когда exsecutor поднес факел к дровам, те с радостным треском занялись, а Адольфина впервые вскинула злой, затравленный взгляд на толпу и закричала от страха и ярости, тогда люди повытягивали шеи, во все глаза уставились на помост.
— Проняло тебя, кур-рва? А каково было бедным деточкам?!
— Гори в аду, богомерзкая тварь!
— Кто-то все-таки слушал приговор. Даже удивительно, — бросил Курт.
Помощник промолчал. Он с явным усилием заставлял себя смотреть на происходящее на помосте. Огонь уже вскарабкался на самый верх дровяной кучи и как раз охватил ноги привязанной женщины. Она снова закричала. Теперь в ее голосе не осталось ни ярости, ни страха. Только боль. Особенно шустрый язык пламени дотянулся до подола рубахи, взметнулся вверх, и огонь охватил женщину почти целиком. Крик перешел в визг — тонкий, отчаянный. Поднимающийся в небо столб дыма стал темнее, над площадью поплыл тошнотворный запах горящей плоти, не имевший уже ничего общего с ароматом запеченного мяса.
— Пи-ирожки-и! — раздалось вдруг совсем рядом с майстером инквизитором. — Горячие пирожки! С яблоками, с капустой, с мясом!
Бруно передернуло. Курт обернулся, чтобы дать окорот зарвавшейся бабе, но торговка истолковала его движение неверно.
— Желаете пирожок, господин рыцарь? Берите, не пожале...
Она осеклась, наткнувшись на бешеный взгляд инквизитора, пискнула и растворилась в толпе.
Через несколько секунд развеселое «Пи-ирожки-и-и!» раздалось где-то справа; в сочетании с криками ведьмы и гомоном толпы сей призыв звучал сущей издевкой. Курту казалось, что зрители пьют чужие мучения как вино, захлебываясь и причмокивая.
— Сборище черствых, тупых скотов! — зло выплюнул он.
Человеческая плоть, тем более живая, не лучшее топливо. Огню она уступает медленно и неохотно. Силуэт женщины у столба уже полностью скрывало пламя, но Курту казалось, что он видит, как от жара сперва краснеет и идет волдырями кожа, затем она лопается, и выступившая кровь вскипает от жара, не успевая хлынуть наружу. Плоть съеживается, чернеет и обугливается. Глаза лопаются...
— Слышь, кума, а кого хоть жгут-то? — со скучающим интересом уточнила у соседки какая-то тетка.
— Дык ведьму же! — отозвалось сразу несколько голосов.
— И хорошо, что жгут! А то вон в «Шальном забулдыге» вчера бочонок пива прокис. Точно ж ее рук дело! — влез в разговор тощий мужик затрапезного вида.
— А-а-а-а, — «поняла» спросившая. — А чего она натворила? — теперь в голосе читалось предвкушение жутенькой байки.
Адольфина больше не кричала. Горит человек плохо, но живет в огне очень недолго, если, разумеется, не прилагать к этому дополнительных усилий. Теперь пламени оставалось лишь довершить нудную, но обязательную работу. От казненного ad imperatum не должно остаться ничего, кроме пепла, каковой будет развеян за городскими стенами.
Курт развернулся и пошел прочь с площади. Свой долг он на этом полагал исполненным.
Автор: Александр Лепехин
Краткое содержание: детективам разных миров всегда есть, что обсудить в вопросах рабочих практик
— Страх — очень сильный мотиватор.
Человек в плаще задумчиво кивнул, скрестив ноги и усевшись поудобнее. Выглядело это движение скупо и жутковато — не в последнюю очередь из-за макабрического вида маски, прикрывавшей верхнюю половину лица. Черный, цвета глубочайшей ночи, материал, не похожий ни на металл, ни на дерево, ни на глину, безо всяких швов переходил в шлем, обхватывавший голову целиком. Далекие огоньки, порхавшие по ветвям Древа Миров, почти не отражались в матовой поверхности. Так же выглядел и доспех под плащом — сливавшийся с тьмой, не напоминавший ничего из виденного ранее. Ясно было одно: носящий подобное знает о страхе многое.
— Преступник, познавший страх, дважды подумает, прежде чем повторить свою ошибку. Тут я с тобой полностью согласен. Но меня тревожат методы вашей… организации.
Голос человека в черном был низким, хриплым, глубоким. Это был голос ночи — безо всяких преувеличений. Собеседник, сидевший рядом, на лишь отдаленно напоминавшей кору настоящего дерева поверхности, поморщился:
— Если бы ты видел тех, кого приходится вразумлять нашей… организации, ты бы так не говорил.
